Угон с острова дьявола: невероятный полет Михаила Девятаева

Балтийское море яростно билось ледяными серыми волнами о бетонные пирсы острова Узедом. Местные жители издавна называли этот клочок суши тихим и живописным местом, но зимой 1945 года он превратился в преддверие ада. Здесь, в глубокой тайне от всего мира, располагался ракетный центр Пенемюнде — сверхсекретный полигон Третьего рейха. На этом острове дьявола создавалось «оружие возмездия» Гитлера: первые в мире баллистические ракеты «Фау-2». А строили эту инфраструктуру десятки тысяч военнопленных, которых свозили сюда со всей Европы умирать от непосильного труда.

Среди этих ходячих мертвецов, обтянутых кожей живых скелетов в полосатых лагерных робах, был Михаил Девятаев. В прошлой жизни — лихой советский летчик-истребитель, сбивавший немецкие самолеты под Львовом. В настоящей — узник концлагеря Заксенхаузен, а затем и Пенемюнде. Штрафник с нашивкой «смертник», чьи дни были сочтены.

Девятаев знал непреложный закон секретных объектов СС: узников, работающих в Пенемюнде на маскировке ракетных шахт и расчистке аэродромов, не переводят в другие лагеря. Когда они теряют способность держать лопату, их сжигают в крематории, потому что тайну «Фау-2» никто не должен вынести за пределы острова.

Михаила ждала та же участь. Его тело, когда-то крепкое, как пружина, теперь весило всего тридцать девять килограммов. Он кашлял кровью и еле переставлял ноги в тяжелых деревянных колодках.

Единственное, что еще держало его на этом свете, — это маниакальная, безумная мысль о побеге. И не просто о побеге через колючую проволоку с пулеметными вышками, где смерть от собачьих клыков настигла бы его через сто метров. Девятаев, глядя в мутное балтийское небо, думал о небе.

На краю аэродрома Пенемюнде, куда рабочую бригаду гоняли убирать снег и засыпать воронки от редких английских бомб, стоял самолет. Это был щегольский двухмоторный бомбардировщик Heinkel He 111. На его борту красовался личный вензель коменданта ракетного центра, генерала Карла Хайнца Штейнгофа. Машина была оборудована новейшей радиоаппаратурой для управления ракетами в воздухе, ее баки всегда были заправлены качественным авиационным бензином под завязку, а двигатели регулярно прогревались техниками.

«Если умирать, то за штурвалом», — решил Михаил. Он собрал самую надежную группу из девяти таких же смертников. Центральной фигурой среди них, кроме самого летчика, был Иван Кривоногов — человек невероятной внутренней силы, который должен был взять на себя самую черную, самую страшную часть плана.

Восьмое февраля 1945 года. Около полудня. Немецкие техники закончили обслуживание «Хейнкеля» и, закрыв чехлами двигатели, ушли на обед в теплые бараки. Над бетонкой аэродрома повисла морозная тишина, нарушаемая лишь свистом ветра.

Возле бомбардировщика остался только один вооруженный конвоир — рослый солдат-эсесовец в теплой длинной шинели. Он лениво прохаживался взад-вперед, посматривая на десятку мерзнущих у костра полосатых узников, греющих обмороженные руки и доедающих баланду.

Девятаев почти незаметно, одними глазами, подал знак.

Сердце ухало в груди так, что грозило проломить худые ребра. Точка невозврата. Если они ошибутся сейчас на долю секунды — их всех расстреляют прямо здесь, у железной бочки с тлеющим углем.

Иван Кривоногов медленно, стараясь не привлекать внимания, нагнулся к куче строительного мусора. Под слоем снега лежал заранее припрятанный тяжелый, ржавый металлический прут — обрезок арматуры. Кривоногов сжал его обеими руками, обтянутыми грязной тканью.

Солдат-охранник повернулся к группе узников спиной, собираясь закурить. Чиркнула спичка.

В ту же секунду Кривоногов бесшумной тенью скользнул к нему со спины. Резкий, страшный взмах железного прута. Охранник не успел крикнуть, падая на бетон полосы лицом вниз вместе с незажженной сигаретой. Карабин звякнул об асфальт.

— Быстро! Шинель! — прохрипел Девятаев, бросаясь к убитому.

Дрожащими, окоченевшими пальцами они сорвали с немца теплую шинель и пилотку. Девятаев мгновенно скинул свои деревянные колодки, влез в кожаные солдатские сапоги и накинул серую шинель поверх своей лагерной полосатой униформы. Она висела на его тридцати девяти килограммах как на вешалке. Шинель должна была скрыть его робу издалека, если кто-то из зенитчиков или патрульных посмотрит в сторону самолета.

Тело конвоира быстро закидали снегом в глубокой воронке.

— Пошли, по одному, не бежать! — скомандовал Михаил, натягивая немецкую пилотку на глаза и закидывая винтовку на плечо.

Группа из девяти узников, стараясь идти спокойным шагом, направилась к заветному «Хейнкелю». Девятаев шел чуть позади них, имитируя конвоирование рабочей команды. Каждый шаг по бетону отдавался гулом в ушах. До самолета оставалось тридцать метров. Двадцать. Десять.

С соседней стоянки, метрах в трехстах от них, вышли два немецких авиатехника с чемоданчиками. Они посмотрели в сторону тяжелого бомбардировщика. Михаил обмер: если техники подойдут, все кончено. Он резко отвернулся, делая вид, что дает пинка одному из заключенных. Техники, не заметив ничего подозрительного, прошли мимо, скрывшись в ангаре.

Они у люка. Задвижка на входной двери в фюзеляж поддалась легко — техники не запирали самолет на замок на охраняемой базе СС.

Десятеро смертников молча, в панической спешке ввалились в темное брюхо немецкой машины. Девятаев рванулся в кабину пилотов.

Он упал в глубокое, обшитое мягкой кожей кресло первого пилота. И тут его пробил холодный пот, ледянее балтийского ветра. Советский летчик, привыкший к аскетичным и простым советским истребителям, оказался перед приборной панелью, усыпанной сотнями незнакомых датчиков, тумблеров и циферблатов. Все надписи были исключительно на немецком языке. Управление двухмоторным тяжелым бомбардировщиком требовало слаженной работы командира, второго пилота и бортмеханика. Девятаев был один, весил как десятилетний ребенок и в глаза не видел инструкцию по эксплуатации «Хейнкеля».

«Ключ зажигания! Где чертов замок?» — лихорадочно метались мысли. Глаза бегали по панели. Он догадался, какие тумблеры отвечают за магнето и подачу топлива, опираясь на общую авиационную логику. Вытянул на себя сектор газа. Левой рукой нащупал кнопку стартера нужного двигателя и с силой вдавил ее.

В кабине стояла абсолютная, звенящая тишина. Ни один стрелочный прибор не дернулся. Ни один стартер не зажужжал. Двигатели были мертвы.

— Что такое, Миша?! Почему стоим?! — в кабину просунулась бледная голова Кривоногова.

— Тока нет... Аккумуляторов нет! Немецкие техники сняли батареи, чтобы они не замерзли на улице! Мы пустые! — в отчаянии выдохнул Девятаев.

Это был крах. Самолет превратился в железную мышеловку.

Вдруг один из заключенных, приникший к иллюминатору, дико закричал:

— К нам бегут! Охрана!

Действительно, со стороны казарм к самолету бежала группа вооруженных солдат. Кто-то заметил исчезновение часового или странное скопление людей в бомбардировщике генерала.

До расстрела оставалось полторы минуты.

— Батареи должны быть рядом! На тележке! Иван, искать! Быстро! — заорал Девятаев.

Кривоногов и еще двое товарищей спрыгнули через нижний люк на бетонку. Они действовали с невероятной, животной скоростью людей, загнанных в угол. В пятидясети метрах возле бетонного капонира сиротливо стояла тележка с тяжелым свинцовым аккумулятором и толстыми кабелями.

Под винтовочные выстрелы, зазвучавшие с другой стороны полосы, они на одних сухожилиях дотолкали тяжелую тележку до самолета. Вслепую нащупав под брюхом «Хейнкеля» штепсельный разъем, Иван воткнул туда толстый кабель питания.

— Есть контакт! — крикнул он, запрыгивая обратно в самолет и захлопывая люк тяжелой дверью. Пули уже щелкали по дюралюминиевой обшивке фюзеляжа.

Девятаев увидел, как слабо дернулись стрелки на вольтметре приборной доски. Ток пошел по нервам машины. Он снова надавил на стартер левого мотора.

Что-то щелкнуло, глухо завыло, и вдруг левый двигатель выбросил из выхлопных патрубков струю сизого дыма. Мотор чихнул и взревел, набирая обороты. Винт слился в серый круг. Девятаев тут же ткнул кнопку правого стартера. Второй мотор отозвался мощным басом.

Оба гигантских 1200-сильных мотора работали стабильно. Самолет легонько задрожал, сдерживаемый тормозами.

— Держитесь за что-нибудь! — крикнул Девятаев в пустой фюзеляж, не оборачиваясь.

Он дал правый газ и вывел тяжелую машину на рулежную дорожку, игнорируя бегущих навстречу солдат СС. Массивная туша бомбардировщика вырулила на центральную бетонку. Впереди лежала свобода — двухкилометровая полоса для разбега. За ней начинался крутой обрыв и холодное море.

Сквозь плексиглас кабины Михаил видел, как на аэродроме началась паника. Выли сирены. Зенитчики у орудий ПВО срывали чехлы с пушек, не понимая, кто находится за штурвалом генеральского самолета и почему он взлетает без разрешения.

Девятаев сжал зубы до хруста и двинул оба сектора газа до упора вперед. Двигатели взвыли на максимальных боевых оборотах. Тяжелый "Хейнкель" рванул вперед, разгоняясь по бетону. Сто, сто пятьдесят километров в час. Хвост машины оторвался от земли, самолет выравнивался.

Пора! Скорость достигла нужной отметки. Михаил потянул тяжелый, напоминающий штурвал крейсера, руль управления на себя.

Но штурвал не поддавался. Он стоял намертво, словно забетонированный.

Самолет продолжал нестись по полосе, отказываясь поднимать нос. Его прижимало к земле невидимой, стальной рукой гравитации. Скорость росла, двести километров в час, двести двадцать. Бетонная полоса стремительно таяла. Впереди, всего в паре сотен метров, нарисовался край обрыва. Если самолет не поднять сейчас, они на этой скорости рухнут в свинцовое море и разобьются на тысячи кусков.

Паника захлестнула грудь летчика. Почему? Он же всё делает правильно! Почему закрылки не слушаются? И тут в голове, как вспышка молнии, пронеслось воспоминание из кабины его старого истребителя. Триммер руля высоты!

Триммер — это маленький рубок на крыле, который регулирует нагрузку на штурвал. Немецкие техники, ставя машину на стоянку и прогревая моторы, специально выкрутили штурвал триммера в положение «на пикирование», чтобы во время прогрева мощные моторы не опрокинули самолет на хвост.

Чтобы оторвать самолет в таком положении от земли, нужна была нечеловеческая физическая сила. Сила, которой в худых, высохших руках Девятаева просто не было.

— Иваааааан! — закричал он страшным, срывающимся голосом, перекрывая рев двигателей. — Помогаааай!

Кривоногов, ничего не понимающий в авиационных терминах, но безошибочно читающий смерть в глазах летчика, бросился в командирскую кабину. Он навалился всем своим истощенным, но крупным телом на штурвал сбоку.

— Тяни на себя! Рви его с корнем! — орал Михаил.

Два живых скелета в полосатых лагерных брюках, упираясь деревянными колодками и кожаными сапогами в пол пилотской кабины, изо всех оставшихся в их телах сил, до кровавых лопающихся сосудов в глазах, потащили металлический рогач штурвала на себя. Их мышцы трещали, сухожилия натягивались как гитарные струны.

Двести тридцать километров в час. Бетонная полоса оборвалась. Внизу мелькнул крутой песчаный откос и белые барашки волн.

И в эту секунду, уже в свободном падении за границей полосы, тяжелый бомбардировщик, преодолев аэродинамическое сопротивление неправильно настроенного триммера, клюнул хвостом вниз и задрал нос вверх. Двигатели взревели, выхватывая многотонную машину в нескольких метрах от ледяной воды Балтики.

Они летели!

Девятаев, обливаясь холодным потом, кое-как нашел среди приборов колесо настройки триммера и выкрутил его в нейтральное положение. Управление мгновенно стало легким. Летчик сбросил обороты двигателей и направил машину в густые, спасительные северные облака. Сзади, с земли, ударили немецкие зенитки, но было поздно — "Хейнкель" пробил нижнюю кромку облачности и растворился в сером молоке небес.

На базе Пенемюнде стоял сумасшедший хаос. Комендант лагеря в бешенстве кричал в телефонную трубку, требуя немедленно поднять в воздух истребители перехвата. Фашисты понимали: если пленники улетят, они расскажут советскому командованию точные координаты стартовых площадок секретных ракет "Фау-2". В воздух бросились опытные немецкие пилоты на истребителях "Фокке-Вульф". Один из них даже нагнал дезертирский самолет, но Девятаев, используя мастерство аса, бросил неповоротливый бомбардировщик в крутое пике и растворился в нижнем эшелоне облаков прямо над верхушками польских лесов.

Бензин заканчивался. Через полтора часа полета Девятаев увидел внизу разрывы снарядов реактивной артиллерии и движущиеся по дорогам колонны танков Т-34. Они пересекли линию фронта.

Однако радоваться было рано. На крыльях "Хейнкеля" чернели огромные немецкие кресты. Увидев над своими позициями вражеский бомбардировщик, советские зенитчики, не раздумывая, открыли шквальный заградительный огонь.

Очередь из крупнокалиберного ДШК прошила правое крыло. Самолет тряхнуло. Мотор начал чихать гарью и потерял тягу. Затем вторая очередь вспорола брюхо фюзеляжа.

— К земле, держись! Садимся на пузо! — скомандовал Девятаев.

Шасси он выпускать не стал, зная, что на вспаханном поле колеса зароются в землю, и самолет скапотирует, размазав всех внутри. Михаил с ювелирной точностью, доступной лишь ассам экстра-класса, погасил скорость, выключил двигатели перед самым касанием, чтобы избежать взрыва баков, и плашмя бросил двухмоторную махину на снежное поле неподалеку от польской столицы варшавы.

Бомбардировщик прочертил по снегу трехсотметровую борозду, разбрасывая вокруг себя фонтаны земли и перемешанной с грязью белой массы, и глухо замер. Конец пути.

Люк с лязгом отвалился. На снег, шатаясь, вывалились десять человек. Десять истощенных, больных, грязных скелетов в полосатых лагерных робах с нашивками смертников. Михаил Девятаев, сбросивший немецкую шинель, стоял на подгибающихся ногах и смотрел на приближающихся советских артиллеристов, которые бежали к самолету с автоматами наперевес, ожидая увидеть сдающихся фашистов.

Солдаты Красной Армии с удивлением опустили оружие. Перед ними по снегу в деревянных колодках ползли свои. Узники плакали, целовали холодную морозную землю и обнимали сапоги ошарашенных артиллеристов.

В этот день тридцатидевятикилограммовый советский летчик Михаил Девятаев, ведомый железной волей и жаждой жизни, совершил то, что до сих пор считается самым выдающимся, дерзким и технически невозможным побегом из концлагеря в истории авиации Второй мировой войны.

**Историческая справка**

*Примечание: Данный рассказ является художественным произведением, однако в его основу лег реальный исторический факт.*

Михаил Петрович Девятаев — гвардии старший лейтенант, летчик-истребитель. 8 февраля 1945 года группа из десяти советских военнопленных под его руководством совершила дерзкий побег на захваченном немецком бомбардировщике Heinkel He 111 H-22 с секретного полигона Пенемюнде (остров Узедом). Именно на этом самолете-лаборатории находилась радиоаппаратура для наведения баллистических ракет ФАУ-2.

Благодаря сведениям, переданным Девятаевым советскому командованию, были установлены точные координаты стартовых площадок ФАУ-2 (которые вскоре подверглись массированным бомбардировкам), а советские инженеры получили доступ к технологии управления немецкими ракетами, что в значительной мере ускорило создание первой советской баллистической ракеты Р-1 под руководством Сергея Королева. В августе 1957 года за проявленное мужество и героизм Михаилу Девятаеву было присвоено звание Героя Советского Союза.