114 попаданий, но танк не пробит»: как лейтенант Колобанов остановил 22 немецкие машины в 1941 году

Август 1941 года дышал тяжелым смрадом пожаров и горячего металла. Катастрофа первого года войны захлестывала советские войска. Немецкая Группа армий «Север», сметая всё на своем пути, лязгая железными гусеницами по пыльным дорогам, рвалась к Ленинграду.

В сумраке командного блиндажа, освещенного лишь керосиновой лампой, стоял тяжелый табачный дым. Командир танковой дивизии, с воспаленными от бессонницы глазами, смотрел на карту, расстеленную на фанерном столе. Красные стрелки оборонительных рубежей неумолимо пятились назад. Офицер поднял тяжелый взгляд на стоящего перед ним по стойке смирно старшего лейтенанта.

— Расклад такой, Колобанов, — хрипло сказал комдив. — Три дороги сходятся у Гатчины, в районе Войсковиц. Завтра по ним пойдут немецкие танки. Если пройдут, они отрежут наши части и выйдут на прямую дорогу к Ленинграду. У нас нет пехоты, чтобы их остановить. У нас нет артиллерии. У нас есть только твоя рота: пять танков КВ-1.

Старший лейтенант Зиновий Колобанов молча смотрел на красные стрелки на карте.

— Разделишь машины по дорогам. Спрячь их так, чтобы сам дьявол не нашел. Перекрыть перекрестки. Стоять насмерть. Вопросы есть?

— Вопросов нет, товарищ генерал. Дороги перекроем, — глухо ответил Зиновий.

Через час рота тяжелых танков выползла из леса, оставляя за собой широкие вмятины на раскисшей от прошедших дождей земле. Колобанов, 30-летний кадровый офицер с холодным, расчетливым умом тактика, распределил свои пять машин на три направления. Себе, как командиру роты, Зиновий оставил самое сложное место: центральный перекресток неподалеку от совхоза Войсковицы.

Место было выбрано гениально. Дорога на перекрестке была узкой, по бокам от нее тянулись раскисшие от дождей, непроходимые рыжие болота. Любая тяжелая техника, сошедшая с твердого грунта, мгновенно увязала по самую башню.

Всю летнюю предрассветную ночь экипаж танка не сомкнул глаз. Пятеро танкистов, надрываясь, орудуя короткими саперными лопатами, выкопали в плотной глинистой земле основной, а затем и запасной танковый окоп (капонир). Они загнали 47-тонную махину советского тяжелого танка "Клим Ворошилов" в яму так, что над поверхностью земли возвышалась только вращающаяся башня с длинным стволом пушки. Танк щедро закидали еловыми лапами, полностью слив его с ландшафтом.

Наступило утро 20 августа 1941 года.

Внутри танка, в тесном, прогретом августовским солнцем стальном чреве, было невыносимо душно. Пахло машинным маслом, солярой и человеческим потом. В башне летала огромная назойливая муха, монотонно звеня над ухом механика-водителя Андрея Усова. В прошлом Усов был опытным артиллеристом-снайпером, и сейчас он неподвижно следил в оптический прицел за пустым перекрестком.

Время тянулось, как густая патока. Час, второй, третий. Люди ели сухари прямо в боевом отделении, боясь выйти наружу и нарушить маскировку. Нервы были натянуты, как спусковые тросы парашютов.

Около двух часов пополудни земля начала мелко, едва заметно дрожать.

Из-за дальнего кустарника на перекресток выскочили три юрких немецких мотоцикла с пулеметными колясками. Мотоциклисты, одетые в серые прорезиненные плащи, остановились прямо в тридцати метрах от замаскированного в кустах советского танка. Они обвели глазами местность, не заметив торчащей из земли массивной башни, и махнули рукой назад.

Сердца танкистов бились так громко, что казалось, стук разносится по всей округе. Рука заряжающего легла на замок орудия.

— Отставить огонь! — прошипел Колобанов в переговорное устройство шлемофона. — Пропустить разведку. Если положим их сейчас, танки свернут.

Немецкие мотоциклы скрылись за поворотом. А через пять минут над лесом поднялся столб сизого выхлопного дыма.

Они выходили на узкую дорогу один за другим — серые коробки легких и средних немецких танков, украшенные черными тевтонскими крестами на бортах и башнях. Люки многих машин были открыты, немецкие офицеры сидели на броне, покуривая сигареты. Наступление Вермахта 1941 года казалось им легкой, победоносной прогулкой по чужой земле.

Усов прижался глазом к холодной резине прицела. Он считал. Десять... Пятнадцать... Двадцать два.

Колонна из двадцати двух немецких танков втянулась на дорогу, зажатую между болотами. Идеальная позиция. Ловушка захлопнулась.

— Огонь по головному! Осколочным, бей! — гаркнул Колобанов.

Глухой, разрывающий перепонки грохот выстрела потряс 47-тонную машину. Из ствола выплеснулось пламя.

Головной немецкий танк с сухим треском взорвался, мгновенно вспыхнув, как картонная коробка, отрезав колонне путь вперед. Немецкие офицеры кубарем полетели в придорожную грязь под гусеницы своих же машин. Началась паника. Три следующих танка попытались свернуть обочину, чтобы объехать горящего товарища, но с чавкающим звуком рухнули брюхом в топкое болото, бессильно буксуя траками.

— Огонь по замыкающему! — скомандовал Зиновий.

Башня КВ-1 с лязгом повернулась. Усов послал второй бронебойный снаряд в самый конец колонны. Немецкая машина, замыкавшая строй, превратилась в груду горящего железа.

Все. Немецкая колонна оказалась заперта на узкой перемычке в огненном мешке.

С этой секунды началось то, что войдет во все мировые учебники танковой тактики. Замаскированный в земле советский танк стал методично, как в тиши тира, расстреливать запертую колонну врага. Один выстрел в минуту, затем чаще. Горели четвертый, пятый, восьмой немецкие танки, изрыгая в небо черные столбы нефтяного дыма, прорезанные языками пламени.

Но шок немцев прошел. Командиры вражеских танков поняли, откуда бьет невидимая смерть. Два десятка немецких пушек развернулись в сторону кустов и открыли шквальный ответный огонь.

Ад для советского экипажа только начинался.

Немецкие бронебойные снаряды 37-мм пушек посыпались на советскую машину, как железный град на консервную банку. Но 75-миллиметровая литая лобовая броня тяжелого советского гиганта КВ-1 была немцам не по зубам. Снаряды оставляли в ней глубокие, рваные вмятины, вспыхивали яркими искрами синего пламени, но отскакивали в сторону.

Внутри КВ-1 происходило невообразимое. С каждым попаданием немецкого снаряда по броне раздавался такой адский звон, словно танкистов заперли внутри огромного колокола, по которому бьют кувалдами.

Колобанов стиснул зубы. Из его носа потекла тонкая струйка крови — не выдерживало давление от акустических контузий. Кровь шла из ушей у наводчика и радиста. Все ослепли в едком дыму от пороховых газов стреляной гильзы. Температура внутри стальной коробки взлетела до 50 градусов. Они дышали через скомканные влажные тряпки, но продолжали заряжать и стрелять. Лязг затвора, выстрел, звон попаданий. Лязг, выстрел, звон.

Очередной немецкий снаряд со скрежетом чиркнул по погону башни (месту стыка башни и корпуса). Раздался дикий скрежет — механизм поворота главной башни заклинило намертво.

— Разворачивай машину! Будем целиться всем корпусом! — крикнул срывающийся Колобанов механику-водителю.

«Клим Ворошилов» с ревом дизельного мотора вырвался из своего укрытия. Танк выехал на открытое пространство и встал в рост. Теперь в его гигантский силуэт летело абсолютно всё, что могли выстрелить отчаянно сопротивляющиеся фашисты.

Еще один мощный удар в башню — командирский наблюдательный прибор разлетелся вдребезги мелкими стеклянными брызгами, порезав лицо Колобанову. Но он продолжал командовать боем вслепую, ориентируясь только на крики Усова и лязг снарядов.

Этот огненный апокалипсис длился больше часа.

Грохот постепенно стихал, пока не сменился лишь шипением сгорающего жидкого топлива. Немецкая танковая колонна превратилась в гигантское кладбище металлолома на раскисшей ленинградской дороге. Двадцать два танка горели сизо-оранжевым пламенем; земля вокруг них была усеяна дымящимися обломками гусениц и катков. Из горящих машин уже никто не выпрыгивал. Из ста четырнадцати снарядов, загруженных в советский КВ-1, экипаж расстрелял девяносто восемь.

Советский тяжелый танк, с трудом ворочая перебитыми чугунными траками, выбрался из жидкой грязи и заглушил мотор на безопасном расстоянии.

Лязгнул тяжелый люк башни. Из люка вылез старший лейтенант Зиновий Колобанов. Его гимнастерка была насквозь черной от пороховой копоти и пота, смешанного с запекшейся кровью. Он шатался, как пьяный, глухой на оба уха, с трудом сглатывая ком тяжелого воздуха.

Следом на броню выбрались остальные члены экипажа. Никто из них не произнес ни слова — они не слышали даже самих себя.

Присев на краю нагретой, пахнущей раскаленной окалиной башни, экипаж закурил одну папиросу на пятерых, дрожащими руками передавая ее по кругу. Усов смотрел на лобовую деталь своего танка. Вся зеленая краска была стесана. Башня и бортовые листы были покрыты сотнями сверкающих стальных рятвин.

Артиллерист присел и провел рукой по ближайшей вмятине размером с мужской кулак. Затем пошел вдоль кормы. Он насчитал на броне своего тяжелого танка сто четырнадцать следов от немецких бронебойных попаданий. Ни один из них не прошил толстую сталь насквозь. Ни один не прорвался к сердцам тех пяти советских танкистов, которые перекрыли дорогу целой армии, доказав, что русский металл и русский солдат не ломаются даже под ста ударами молота.

**Историческая справка**

*Примечание: Данный рассказ является художественным произведением, однако в его основу лег реальный исторический факт.*

Танковый бой под Войсковицами состоялся 20 августа 1941 года. Экипаж танка КВ-1 (командир танка Зиновий Колобанов, командир орудия Андрей Усов, старший механик-водитель Николай Никифоров, младший механик-водитель Николай Кисель, радист Павел Кисельков) из засады за один час боя уничтожил немецкую танковую колонну, состоявшую из 22 легких и средних танков вермахта. Эта абсолютная победа вписана в книгу рекордов Гиннеса как самый результативный танковый бой за всю историю. При осмотре танка Колобанова после боя на броне было обнаружено 114 попаданий вражеских снарядов (на некоторых участках башни броня была буквально стесана), но ни один снаряд не пробил защиту танка "Клим Ворошилов". За этот бой З.Г. Колобанов был награждён орденом Красного Знамени, а А.М. Усов — орденом Ленина. Старший лейтенант Колобанов прошел всю войну (несмотря на тяжелые ожоги, полученные в 1941 году) и скончался в мирное время в 1994 году в Минске.