Арктические олени: мохнатый батальон Заполярья

Зима на Карельском фронте в конце тысяча девятьсот сорок первого года выдалась такой свирепой, что, казалось, сама природа решила восстать против человеческого присутствия. Термометры в штабных землянках под Мурманском упрямо показывали минус сорок градусов. Но страшен был даже не столько леденящий, пробирающий до костей арктический мороз, сколько бесконечные, безжалостные снегопады.

Снег валил сутками напролет, засыпая сопки, ложбины и редкие северные леса. Сугробы достигали двухметровой глубины. В этом белом безмолвии фронт, линия которого тянулась сквозь тундру, практически встал.

Знаменитые советские грузовики-полуторки ГАЗ-АА и прочные ЗИС-5 беспомощно застряли на заметенных дорогах. В их железных жилах замерзли бензин и масло. Двигатели отказывались заводиться, а узкие резиновые колеса закапывались в рыхлый снег по самые ступицы, превращая грозные машины в бесполезные железные сугробы.

Без транспорта встала вся логистика обороны Заполярья. На передовую, в промерзшие до камня окопы, стало невозможно подвезти ни патроны, ни горячую пищу. Но самой страшной трагедией стала нехватка мощностей для эвакуации. Тяжелораненые солдаты, которых не могли вывезти в тыловой госпиталь, обреченно замерзали насмерть в нетопленных медицинских палатках батальонного медсанбата. Механическая сила человека потерпела сокрушительное поражение перед лицом арктической зимы.

Именно тогда, в самые темные дни первого года войны, по решению командования Карельского фронта, на помощь фронту пришли те, для кого этот снежный ад был родным домом. Коренные жители Крайнего Севера — саамы, ненцы, коми-ижемцы и манси — вместе со своими стадами северных оленей были призваны на военную службу. Из них сформировали уникальные, не имеющие аналогов в мире оленетранспортные батальоны.

Пятидесятилетний Илья, потомственный оленевод-саам, теперь официально числился рядовым Красной Армии. Но выглядел он совершенно не по-уставному. Вместо неудобной жесткой шинели, в которой на ледяном ветру можно было околеть за два часа, Илья носил свою традиционную национальную одежду — малицу. Эта просторная, глухая рубаха до колен, сшитая из оленьих шкур мехом внутрь, надевалась через голову. Капюшон малицы, плотно облегавший лицо старика, был оторочен густым песцовым мехом. На ногах у рядового Ильи красовались пимы — высокие сапоги, сшитые из шкуры, снятой с ног оленя, мехом наружу. В такой одежде, проверенной тысячелетиями жизни в тундре, можно было спать прямо на снегу в любой мороз.

В руках вместо винтовки (которая висела за спиной) Илья держал хорей — длинный полированный деревянный шест для управления упряжкой.

А перед ним стояло его личное, безотказное пушистое отделение — четверо сильных, низкорослых северных оленей серебристо-серой масти. Они переступали своими широкими, раздвоенными копытами по глубокому снегу с такой невероятной легкостью, словно парили над ним.

Во главе этой упряжки шел вожак — шестилетний огромный бык-производитель по кличке Ветер. Он выделялся среди остальных гордой осанкой и мощными ветвистыми рогами. Северные олени, в отличие от лошадей, не проваливались даже в самый пухляк. Конструкция их широких копыт, способных раздвигаться, создавала естественную опору с минимальным давлением на грунт. Там, где рослый лыжник мгновенно тонул по пояс, Ветер спокойно шел рысью, увлекая за собой легкие, сделанные без единого железного гвоздя, деревянные нарты.

Илья ласково провел жесткой рукавицей по теплой бархатистой шее Ветра. Олень фыркнул, выпустив из широких ноздрей столбик пара, и потерся мордой о плечо хозяина. Эти животные не требовали ни бензина, ни гаражей, ни подвоза фуража. Они находили топливо сами: разрывая снег передними копытами, они добывали из-под наста калорийный олений мох — ягель. Идеальные солдаты севера.

— Рядовой Ильяту! В штаб, срочно! — раздался крик дежурного по батальону, выскочившего из входа в землянку, слегка присыпанного снегом.

Илья неторопливо воткнул хорей в сугроб, поправил патронташ и зашагал к штабу.

В низкой землянке, освещенной керосиновой лампой, пахло махоркой и сыростью. За деревянным столом сидел молодой, очень бледный лейтенант.

— Слушай задачу, Илья. Дело плохо, — лейтенант ткнул карандашом в развернутую топографическую карту. — Вот здесь, за этой сопкой, в пяти километрах от нашей передовой, на нейтральной полосе застряла разведгруппа. Они напоролись на немецких горных егерей. Двое наших смогли отойти, а один остался. Парня тяжело ранило в ногу, идти не может.

— На лыжах не подойти? — хриплым, ломаным от сильного акцента голосом спросил старик-оленевод.

— Никак, отец. Там открытое плато перед сопкой. Немцы пристреляли каждый метр. Любое движение на лыжах или волокушах — и снайперы бьют влет. А вот ложбина, что тянется снизу — она в слепой зоне. Но там снега два метра, лыжник не пройдет, вязнет. Туда только твои олени смогут проскочить. Вытянешь парня? Мороз сейчас минус тридцать пять. Если до темноты не заберем, он замерзнет насмерть.

— Мои заберут. Ветер быстрый, — кивнул Илья. — Давай шкуры дополнительные.

Через пятнадцать минут упряжка Ильи растворилась в серых сумерках полярного полудня. Солнце здесь не поднималось высоко, вися низким красным шаром над горизонтом и окрашивая снег в цвет запекшейся крови.

Олени бежали той особой, плавной, стелющейся рысью, которой они могли передвигаться по тундре без остановки часами. Тонкие, но невероятно прочные деревянные полозья нарт легко скользили по насту. Легкая деревянная конструкция, стянутая ремнями из сыромятной кожи, не ломалась на ухабах — нарты изгибались, амортизируя удары.

Справа и слева от них то и дело раздавались глухие разрывы минометных мин. Черные фонтаны земли и снега взмывали в серое небо. Но олени Заполярья, к невероятному удивлению армейского начальства, оказались поразительно стрессоустойчивыми животными. В отличие от лошадей, которые от взрывов начинали паниковать и рвать постромки, олени лишь прижимали уши и ускоряли бег, всецело доверяя командам своего каюра.

Илья направил упряжку в глубокую извилистую ложбину. Здесь снег был особенно рыхлым, но Ветер, шедший первым, словно миниатюрный ледокол, пробивал тропу. Его могучая грудь раздвигала пухляк, а широкие копыта находили твердую опору.

До указанной сопки оставалось около километра, когда ложбина закончилась. Впереди расстилалось открытое, продуваемое всеми арктическими ветрами снежное плато. Именно здесь разведчик лежал в снежной яме, умирая от ранения и мороза. Но это плато простреливалось немецкими егерями с противоположной высоты.

— Ну, Ветер, давай, родной, давай, — прошептал Илья, перехватывая хорей. — Пурга пошла, в нашу пользу пурга...

Ветер, словно поняв, что от него требуется, сорвался с плавной рыси в галоп. За ним рванули остальные трое упряжных. Нарты, подпрыгивая на редких обледенелых кочках, полетели над плато.

Слева, с немецких позиций, сухо и звонко щелкнул выстрел. Узкая, смертоносная винтовочная пуля пропела над самыми рогами Ветра, сбив клок белого снега с небольшого куста карликовой березы. Щелкнул второй выстрел, затем в дело включился пулемет.

Немецкие горные егеря заметили несущуюся по снегу легкую цель.

Илья мгновенно упал на дно нарт, полностью распластавшись по деревянному настилу. Он не останавливал оленей, лишь криками и легкими касаниями хорея по крупу животных направлял их бег.

Пули свистели, взрывая сугробы вокруг упряжки. Но олени тундры представляли собой невероятно трудную мишень. Они бежали вприпрыжку, то опускаясь, то взмывая над сугробами. Их светлая шерсть сливалась с метелью и арктическими сумерками.

Ветер сделал резкий, непредсказуемый зигзаг вправо, уводя упряжку с линии прицеливания, и нырнул за спасительный каменный выступ сопки, поросший редким сосняком.

Они были на месте.

Илья соскочил с нарт и бросился бродить по указанным координатам, разгребая снег хореем. Через несколько минут он увидел торчащий из-под сугроба ствол автомата ППШ и кусок белого маскхалата, превратившегося в жесткую ледяную корку.

— Здесь, здесь! — Илья упал на колени и стал руками в толстых меховых рукавицах быстро откапывать солдата.

Молодой двадцатилетний разведчик Алексей лежал на дне неглубокого окопа. Правая нога его ватных штанов была пропитана замерзшей кровью, ставшей твердой, как дерево. Лицо парня было белым как мрамор, глаза закрыты, а губы приобрели страшный синюшный оттенок. Дыхание едва угадывалось. Смертельное арктическое окоченение уже начало забирать его жизнь.

Илья знал: если парень сейчас окончательно заснет, его уже не разбудит даже Господь Бог. Оленевод схватил Алексея за плечи и, используя всю свою огромную силу, накопленную десятилетиями кочевой жизни, вытащил тяжелое тело из ямы на снег.

Он подтащил разведчика к нартам и перевалил его на свежее сено, укрытое толстыми двойными оленьими шкурами.

Почувствовав возню, вожак Ветер спокойно подошел к нартам. Олень опустил свою большую рогатую голову и внимательно посмотрел на замерзающего человека. Затем Ветер пододвинул свою морду к самому лицу Алексея и шумно, глубоко выдохнул.

Из широких ноздрей животного вырвалось облако густого, горячего пара. Температура тела северного оленя составляет около тридцати девяти градусов. Это обжигающее, влажное животное тепло овеяло заледеневшее лицо солдата. Ветер дыхнул еще и еще раз, согревая своим присутствием того, за кем они приехали в этот снежный ад.

Алексей слабо, болезненно застонал и приоткрыл глаза. С ресниц посыпался иней.

— Олень... живой... — едва слышно прошептал разведчик, глядя на огромные, умные влажные глаза животного.

— Не спи, русак. Не спи! Замерзнешь насовсем, — ворчал Илья, быстро, но аккуратно укутывая раненого поверх маскхалата еще двумя огромными меховыми шкурами, превращая его в подобие мехового кокона. Он туго перевязал парня ремнями к нартам, чтобы тот не вывалился на крутых поворотах.

— Пошел, Ветер! Гони, родной, гони! — крикнул Илья, вскакивая на задние полозья нарт.

Упряжка взяла с места в галоп. Оленям нужно было снова преодолеть простреливаемое плато. Огромные животные, понимая инстинктом грозившую опасность, летели над снегом почти не касаясь копытами земли. Их рты раскрылись, наружу вывалились длинные розовые языки.

В этот раз немецкие пулеметчики не успели среагировать быстро. Густая арктическая метель скрыла силуэты животных, и пули ложились уже позади нарт, выбивая безобидные белые фонтанчики. Через десять минут сумасшедшего бега они влетели в безопасную ложбину, а еще через пятнадцать упряжка затормозила возле большой брезентовой палатки медсанбата, из трубы которой валил спасительный черный дым от печки-буржуйки.

Санитары выбежали навстречу. Они разрезали ремни и бережно внесли меховой кокон с Алексеем в тепло палатки.

Илья остался снаружи. Он подошел к Ветру и снял рукавицу. Олень тяжело дышал, его бока вздымались как меха аккордеона. Илья гладил бархатный нос своего лучшего друга и тихо, по-саамски, шептал ему слова благодарности.

Через полчаса из палатки вышел уставший фронтовой хирург в белом халате поверх шинели, вытирая окровавленные руки куском марли.

— Успел ты, отец. Еще двадцать минут в снегу — и ноги бы мы парню точно не спасли. Обморожение третьей степени. А так, жить будет... Герои у тебя, а не животные.

— Они не животные, товарищ командир, — серьезно ответил Ильяту, поправляя капюшон малицы. — Они солдаты. Такие же, как мы. Только сказать не могут.

Хирург улыбнулся и махнул рукой санитару. Тот вынес из соседней палатки котелок. Внутри лежали куски черствых, почти каменных черных ржаных сухарей, густо посыпанных крупной поваренной солью.

Для северного оленя, чье меню в тундре очень однообразно, соль была самым желанным и высшим лакомством на свете. Сладкая морковка их не интересовала, а вот соленый сухарь приводил в восторг.

Илья медленно, торжественно достал один сухарь из котелка и протянул его на открытой ладони своему вожаку. Ветер мягко, одними губами, стараясь не задеть человека зубами, взял угощение и начал довольно хрустеть ржаной коркой, шумно раздувая теплые ноздри.

Впереди у Ильи и его пушистого батальона было еще три года тяжелейшей войны в Заполярье. Три года холода, снайперских засад и ежедневных подвигов в глубоких снегах, где без их четырехногих солдат не выжил бы ни один человек.

**Историческая справка**

*Примечание: Данный рассказ является художественным произведением, однако в его основу лег реальный исторический факт.*

Оленетранспортные батальоны — уникальные формирования Красной Армии, принимавшие участие в Великой Отечественной войне на Карельском фронте (в Заполярье) с 1941 по 1944 годы. Из-за сурового климата, бездорожья и глубокого снежного покрова традиционная механизированная техника и конная тяга были совершенно непригодны для ведения боевых действий. В ноябре 1941 года Государственный Комитет Обороны принял решение о мобилизации жителей Крайнего Севера (ненцев, коми, саамов, манси) и их оленьих стад. Было сформировано несколько оленетранспортных батальонов (ОТБ), состоявших из 10 000 оленей и сотен погонщиков-каюров в их национальной одежде.

Северные олени проявили себя как идеальная боевая машина: они не проваливались даже в самый глубокий снег, сами добывали себе корм (ягель копытами из-под снега), не пугались взрывов и выстрелов, не нарушали тишину (в отличие от моторов) при скрытном подходе разведгрупп. Во время войны в Заполярье бойцы на оленях эвакуировали с поля боя свыше 10 000 раненых солдат, перевезли 17 000 тонн боеприпасов и военных грузов, вывезли из тундры более 160 сбитых советских летчиков и десятки аварийных самолетов. В 2012 году в Нарьян-Маре, а в 2020 году в Мурманске установили Памятники подвигу бойцов оленетранспортных батальонов.