Ночные ведьмы: фанерные крылья над Кавказом

Осенью 1942 года ночи на Северном Кавказе были пронзительно ясными и ледяными. Ветер, спускавшийся с горных вершин, пронизывал до костей. На спрятанном в предгорьях грунтовом полосатом аэродроме царила напряженная, почти осязаемая суета. Звенел металл, пахло горелой касторкой, авиационным высокооктановым бензином B-70 и удушливым оружейным маслом.

Девятнадцатилетняя штурман Надя, еще недавно студентка второго курса механико-математического факультета Московского государственного университета, с трудом волокла по мокрой от росы траве тяжелый деревянный ящик. Внутри перекатывались тупорылые пятидесятикилограммовые фугасные авиабомбы ФАБ-50.

Ей помогала Катя — двадцатиоднолетняя девушка с короткими русыми кудрями, которые выбивались из-под толстого кожаного шлемофона. Катя была командиром экипажа и пилотом.

Две девушки, чей суммарный вес едва превышал сто килограммов, тащили на себе смертоносный груз, который предназначался немецким переправам на реке Терек.

— Ох, Надька, бросай, надорвешься! Давай лучше перекатим, — выдохнула Катя, останавливаясь и вытирая испачканной в солидоле рукой пот со лба. Морозный воздух вырывался из ее рта белым облачком пара.

— Нормально, командир. Дотащим, — Надя сильнее вцепилась онемевшими в огромных меховых рукавицах пальцами в веревочную ручку ящика.

Перед ними, в свете тусклых карманных фонариков техников, стоял их боевой конь — самолет По-2. Настоящее официальное название этой машины было У-2, учебный биплан конструкции Поликарпова. В довоенное время на нем учили летать курсантов аэроклубов и опрыскивали поля от саранчи. Называть его боевым бомбардировщиком было почти насмешкой.

Это была буквальная этажерка. Два яруса крыльев, соединенные тонкими деревянными стойками и перекрестными металлическими тросами-расчалками. Никакой брони. Фюзеляж собирался из сосновых реек, на которые туго натягивался перкаль — обычная неокрашенная хлопчатобумажная ткань. Ткань эту затем в несколько слоев покрывали едким авиационным лаком «эмалитом», чтобы она натянулась, как барабан, и не пропускала влагу. Если в полете закурить стянутую у отца папироску, то самолет, пропитанный этим лаком, мог вспыхнуть и сгореть в небе за тридцать секунд. Прикоснись неаккуратно — проткнешь крыло пальцем.

Именно на таких машинах воевали девушки 46-го гвардейского ночного бомбардировочного авиаполка. Других самолетов для них просто не было. Все тяжелые бомбардировщики Ил-4 и Пе-2 уходили в мужские экипажи. А этим вчерашним школьницам, студенткам и фабричным девчонкам, которые добровольцами ушли на фронт по призыву знаменитой летчицы Расковой, достались фанерные «кукурузники».

Девушки подоткнули бомбы под крыло, техник Маша ловко закрепила их на бомбодержателях.

— Ну что, девчата. Готовы? — к самолету подошла командир эскадрильи, строгая девушка с нашивками старшего лейтенанта.

— Так точно, товарищ командир, — хором ответили Надя с Катей.

Командир оглядела их, поправила меховой воротник Надиной летной куртки, который та забыла застегнуть на все пуговицы.

— Четвертый вылет за ночь. Цель — та же. Батарея зениток у переправы. Удачи вам, девочки. От винта!

— Есть от винта!

Надя тяжело взобралась на нижнее крыло биплана, стараясь не наступать на хрупкие тканевые поверхности между усиленными нервюрами, и перекинула ногу в тесную заднюю кабину штурмана. Катя устроилась в передней кабине пилота.

Девушки летали в обычных мужских огромных меховых комбинезонах и толстых унтах 43-го размера. Их приходилось набивать старыми газетами, чтобы не потерять обувь в полете. Кабина По-2 была открытой. Никакого фонаря, никакого плексигласа над головой. Только крошечные ветровые козырьки, которые ни от чего не спасали.

Надя пристегнулась ремнями. Затем она привычным, доведенным до автоматизма жестом проверила пространство сбоку от сиденья. Там было пусто.

Девушки, совершавшие смертельные боевые вылеты в самое пекло фронта, летали без парашютов. По уставу парашют им полагался, но допотопный стосильный мотор их фанерной птички не мог поднять в небо большой вес. Парашют весил почти двадцать килограммов. Девушки посовещались всем полком и приняли коллективное, страшное решение: вместо двух парашютов, которые могли спасти им жизни, они будут брать на борт лишние двадцать килограммов фугасных бомб.

Моторист с силой крутанул деревянный пропеллер. Двигатель М-11Ф неуверенно чихнул, выплюнул облако сизого дыма, а затем затарахтел с ровным, характерным стрекочущим звуком швейной машинки. Самолет мелко затрясся на своих деревянных колесах.

Катя дала газ, и машина, подпрыгивая на кочках кавказского аэродрома, побежала по темной полосе. Биплану для взлета хватало пары сотен метров. Через несколько секунд жесткая тряска прекратилась. Надя почувствовала, как самолет повис в воздухе и начал медленно, со скоростью всего сто двадцать километров в час, набирать высоту.

Внизу осталась родная база. Впереди лежала полная тьма. Разговаривать в полете было почти невозможно из-за рева открытого мотора и воя встречного ветра, который на скорости забирался под воротник и выдувал остатки тепла. Переговорное устройство (СПУ) часто ломалось или перемерзало, поэтому девушки общались знаками и записками, либо орали друг другу прямо в уши.

Высота полторы тысячи метров. Надя положила на колени планшет. Чтобы ориентироваться по бумажной самодельной карте, она использовала маленький карманный фонарик, зажатый в зубах. По правилам светомаскировки светить фонариком в открытой кабине ночью было самоубийством — луч света был виден с земли на километры. Но девочки придумали хитрость. Надя натянула свою меховую крагу (рукавицу) на фонарик, оставляя лишь крошечную щелочку света, достаточную, чтобы осветить квадрат карты, где был нарисован изгиб реки Терек.

Температура на высоте упала до минус пятнадцати градусов. Лицо, стянутое тугой резинкой летных очков, закоченело и покрылось тонким слоем инея. Изо рта шел густой пар. Ледяной ветер пробирался под мех, заставляя мышцы непроизвольно спазмировать. Надя попыталась пошевелить пальцами ног в огромных мужских унтах, но они уже давно ничего не чувствовали. За ночь таких перепадов температур нужно было выдержать не менее пяти, а то и десяти раз. Бывали ночи, когда по возвращении техники в буквальном смысле слова вынимали окоченевших девчонок из кабин на руках, потому что те не могли разогнуть ноги.

Они летели уже тридцать минут. Внизу потянулись черные изгибы реки.

Вдруг небо впереди осветилось ярчайшей, безжалостной вспышкой.

Немецкие зенитчики не спали. Как щупальца гигантских морских чудовищ, по черному небосводу зашарили белые слепящие лучи зенитных прожекторов Эрликон.

Лучи метались по небу, рассекая облака, выискивая в темноте тихоходные советские бипланы. Если прожектор ловил «кукурузник» в свое перекрестье, он больше не отпускал его. Самолет в перекрестии начинал светиться так ярко, что летчицы мгновенно слепли. А через несколько секунд в этот перекресток света обрушивался шквал снарядов из скорострельных зенитных автоматов «Флак». Фанерный самолет разлетался в щепки, и его горящие, пропитанные лаком обломки падали на землю вместе с девчонками. Без парашютов.

Надя увидела, как Катя напряглась. Ручка управления самолетом в ее руках дрогнула. Луч прошел буквально в двадцати метрах над их верхним крылом, высветив на мгновение каждую натянутую тканевую складку на перкалевой плоскости.

Катя обернулась и сделала резкий рубящий жест рукой.

Это был их фирменный прием. Тактика, леденившая кровь немецкой пехоты.

Катя полностью убрала газ и выключила двигатель. Оглушительный стрекот мотора стих. Пропеллер дернулся несколько раз и замер, превратившись в темный крест перед носом самолета.

В воздухе тотчас наступила абсолютная, пугающая, звенящая тишина. Слышен был только тонкий, высокий свист ветра, гуляющего в стальных расчалках между крыльями биплана.

Оставшись без тяги мотора, потяжелевший от бомб самолет начал медленно, планирующим спуском скользить вниз, прямо во тьму, навстречу вражеским позициям.

Они падали. Беззвучно. Неотвратимо. Как ночные призраки.

Именно за этот леденящий душу тихий шелест расчалок, напоминающий звук подметающей швабры или метлы ведьмы, немецкие солдаты прозвали летчиц 46-го гвардейского полка «Nachthexen» — Ночные ведьмы. Этот шелест в темноте означал только одно: советская "ведьма" уже у тебя над головой, и через секунду на твои окопы упадут стокилограммовые фугасы.

Тишина планирования была благословением для слуха, но пыткой для нервов. Катя вела машину навстречу переправе, почти полностью потеряв скорость. Высота стремительно таяла: тысяча двести метров, тысяча, восемьсот...

Надя перевесилась через борт кабины. В лицо ударил ледяной поток воздуха. Слезящимися от ветра глазами она вглядывалась в черную землю.

Вот она. Переправа. Неровные прямоугольники немецких понтонов, тускло отсвечивающих от блестящей воды Терека. Рядом с понтонами чернели стволы счетверенных зенитных установок. Немцы напряженно вслушивались в ночное небо, пытаясь уловить звук мотора. Но мотора не было. Ведьмы падали бесшумно.

Высота шестьсот метров. Надя схватилась рукой за металлический тросик бомбосбрасывателя. Адреналин ударил в виски так сильно, что холод мгновенно отступил.

— Левее, Катюша, левее! — закричала она, не надеясь, что подруга ее услышит, но Катя, словно почувствовав движение штурмана, чуть нажала на левую педаль, доворачивая нос фанерной птицы. Перекрестие кустарного прицела, закрепленного на правом борту, легло точно на центр понтонного моста.

— Сброс! — Надя рванула тросик на себя со всей силы, до боли содрав кожу на пальцах сквозь варежку.

Самолет, резко освободившись от центнера смертоносного груза, подскочил вверх, словно пробка, вылетевшая из бутылки с шампанским.

Через три напряженные секунды внизу, в темноте, вспухли два ярко-оранжевых, ослепительных купола огня. Ударная волна с опозданием дошла до самолета, сильно встряхнув его фанерный остов. Переправа и расчеты немецких зениток взлетели на воздух в грохоте рвущегося металла и горящих понтонов.

И тут же, словно разбуженный взрывами улей, проснулась вся прифронтовая немецкая ПВО. Десять огромных лучей прожекторов мгновенно скрестились в той точке неба, где прогремели разрывы.

Один из лучей ударил прямо в брюхо маленького биплана. В кабине стало светло, как безоблачным летним днем. Надя зажмурилась, ослепленная тысячами киловатт вражеского света.

— Заводи!!! — заорала она не своим голосом, чувствуя, как ледяной липкий страх сковывает конечности.

Катя, отвернув лицо от света, судорожно дергала ручку управления мотором. В их фанерный фюзеляж, словно горох о стену, забарабанили осколки от близких разрывов зенитных снарядов. Огненные трассеры пронеслись в метре над Надиной головой, оставив в перкалевом крыле зияющие дыры с обожженными, дымящимися краями ткани. Один из осколков прошил деревянный борт прямо под левой ногой штурмана, чудом не задев спаренную тягу руля направления.

Двигатель М-11Ф хрюкнул, чихнул густым дымом и... затарахтел. Родной, спасительный треск старенького мотора Поликарпова!

Катя мгновенно дала полный газ и со всей силы бросила самолет в глубокое, отвесное пике со скольжением на крыло (так называемую «бочку»). Эта фигура заставила машину сваливаться в бок, обманывая расчеты немецких зенитчиков и прожектористов. Луч прожектора скользнул мимо, потеряв крошечную цель в кромешной кавказской тьме.

Они вывалились из зоны обстрела метрах в ста от земли, прямо над верхушками деревьев, едва не зацепив колесами шасси самые высокие сосны.

Надя тяжело, судорожно хватала ртом воздух. Сердце колотилось так, словно хотело пробить грудную клетку. Она посмотрела на спасенное крыло своего биплана. В лунном свете сквозь натянутую ткань (перкаль) светилось три круглых пробоины от осколков зенитных снарядов. Сквозь эти дыры было видно черное небо. Но самолет летел. Деревянная конструкция Поликарпова обладала невероятной живучестью.

— Жива?! — прокричала Катя, слегка оборачиваясь назад. На ее губах играла та самая отчаянная, бравадная улыбка, за которую ее так уважали в полку.

— Жива, командир! — крикнула Надя, вытирая рукавицей выступившие на глазах слезы не то от холодного ветра, не то от пережитого ужаса. — Прямо в цель положили, Катя!

Они обе засмеялись. Нервный, освобождающий смех двух девятнадцатилетних девчонок сливался с ровным тарахтением старенького мотора, несущего их домой.

Возвращение на аэродром прошло без происшествий.

Когда колеса коснулись стриженой травы, небо на востоке уже начало сереть. Рассвет вступал в свои права.

Техники подбежали к зарулившему на стоянку биплану. Маша, схватив матерчатое крыло, покачала головой, увидев сквозные дыры размером с кулак.

— Катя, Надя! Ну вы даете... Опять штопать придется, — с деланной строгостью проворчала она.

Надя попыталась вылезти из кабины штурмана и поняла, что не может выпрямить замерзшие ноги. Маша и командир эскадрильи буквально сняли ее с крыла, подхватив под руки и усадив прямо на траву рядом с шасси самолета.

Катя тоже с трудом выбралась из своей кабины, сняла меховой шлемофон и рассыпала по плечам спутанные светлые кудри. Пахло озоном, порохом и утренней кавказской росой.

— Ничего, Машенька, мы тебе иголок с нитками новых из штаба привезем, — устало, но счастливо улыбнулась пилот. — Сколько у нас времени до следующего?

— Тридцать минут, Катюша. Рассвет скоро. Последний успеете.

— Отлично. Грузи «сотки» в этот раз. И налейте чаю горячего, девочки. До костей пробрало.

Они сидели под крылом своего израненного фанерного самолета, пили обжигающий кипяток из жестяных кружек и смеялись над какой-то глупой довоенной шуткой. Обыкновенные московские и ленинградские девчонки в огромных мужских сапогах. Впереди у них было еще почти три года войны, тысячи сброшенных бомб, гибель подруг, Ордена Ленина на груди и сотни бессонных, полных слепого ужаса ночей, превративших их в величайшую легенду боевой авиации.

Потому что днем они были просто Катями и Надями, а ночью они расправляли свои перкалевые крылья и становились «Ночными ведьмами».

**Историческая справка**

*Примечание: Данный рассказ является художественным произведением, однако в его основу лег реальный исторический факт.*

46-й гвардейский Таманский Краснознамённый ордена Суворова авиационный полк ночных бомбардировщиков (зачастую называемый просто «Женский авиаполк») был сформирован в октябре 1941 года легендарной советской летчицей Мариной Расковой. Это был единственный авиационный полк в мире, весь личный состав которого — от авиатехников до командиров эскадрилий — состоял исключительно из молодых девушек от 17 до 25 лет. До 1944 года ради того, чтобы брать на борт дополнительные 20-30 килограммов бомб, экипажи отказались от использования спасательных парашютов. Авиаполк сражался на устаревших учебных бипланах У-2 (По-2) с открытой кабиной. Машина представляла собой деревянный каркас, обтянутый перкалем (хлопчатобумажной тканью) и пропитанный легковоспламеняющимся лаком. Пилоты совершали от 5 до 10 челночных боевых вылетов за одну ночь при любых погодных условиях.

Главной тактикой полка был бесшумный подлет к немецким позициям в режиме планирования с полностью выключенным двигателем. За специфический звук, издаваемый расчалками (тросами) биплана во время такого планирования, который напоминал шелест подметающей по асфальту метлы, напуганные немецкие солдаты прозвали летчиц «Nachthexen» — «Ночные ведьмы». За время боевых действий на фронтах Великой Отечественной войны женский полк произвел более 23 000 вылетов, сбросив около 3 000 тонн авиабомб. 23 военнослужащим полка было присвоено высшее звание Героя Советского Союза. Ни одна другая боевая часть не имела таких выдающихся результатов при столь скромном техническом оснащении.