Бегемотиха Красавица: как спасали ленинградский зоопарк

Зима 1941 года обрушилась на Ленинград не просто холодом, она пришла как безжалостный палач. Температура на улицах осажденного города опускалась ниже тридцати градусов. Замерзли трубы городского водопровода, перестало подаваться электричество, остановились промерзшие трамваи. Город, закованный во льды и немецкое кольцо блокады, медленно, страшно замерзал и умирал от голода.

Территория величественного Ленинградского зоологического сада, еще недавно бывшего любимым местом гуляний детворы, теперь напоминала декорации к черно-белому фильму ужасов. Вольеры занесло глубоким сугробами снега, который никто не чистил — у людей не было на это сил. Оставшиеся в живых сотрудники зоосада, те немногие, кто не ушел на фронт или не скомпрометировал себя эвакуацией, превратились в призраков. Они жили прямо здесь, на работе, в подсобных помещениях, отдавая последние крупицы тепла своим подопечным.

Одной из таких теней, скользящих по обледенелым тропинкам зоосада, была Евдокия Ивановна Дашина. Худая, изможденная женщина с лицом, почерневшим от постоянной копоти печей-буржуек и лютого мороза. Ей было за сорок, но из-за блокадного истощения она выглядела старухой с глубоко запавшими, полными невыносимой тоски, но упрямыми глазами.

Для Евдокии зоопарк был не просто местом работы. Он был ее домом. А звери — ее детьми.

Каждое утро начиналось с борьбы за выживание. Главным подопечным Евдокии был зверь, само существование которого в промерзшем насквозь северном городе казалось сюрреалистичной, фантастической ошибкой природы.

Евдокия ухаживала за бегемотихой по кличке Красавица.

Красавицу привезли в Санкт-Петербург из далекой теплой Африки еще при царе, в лохматом 1911 году. Огромное, двухтонное животное пережило революцию, разруху Гражданской войны, и теперь на ее тяжелую долю выпала самая страшная блокада в истории человечества.

Африканский бегемот — животное нежное. Ему категорически нельзя жить без воды и тепла. Для нормального существования Красавице требовался бассейн с теплой водой. Родная среда обитания этого гиганта предполагала регулярное погружение толстой, но парадоксально уязвимой кожи в воду. Если бегемот долго находится на сухом воздухе, его шкура стремительно теряет влагу, пересыхает, грубеет и начинает лопаться. Трещины на шкуре получаются глубокими, шириной в несколько сантиметров, и из них сочится кровь. Боль при этом животное испытывает просто адскую.

— Ну как ты тут, девочка моя? — тихо прохрипела Евдокия, открывая примерзшую дверь в каменное здание зимнего слоновника, куда переселили животное.

Внутри было лишь немногим теплее, чем на улице. Пар изо рта стоял столбом. В углу, в глубоком бетонном, но абсолютно сухом бассейне, лежала огромная серая туша. Красавица тяжело, сипло дышала, ее громадные бока судорожно вздымались. Услышав шаги Дашиной, бегемотиха медленно повернула тяжелую голову. Ее маленькие, умные глазки смотрели с невыразимой, человеческой мольбой. Возле глаз темнели красноватые потеки. Бегемоты потеют красным пигментом, который выполняет роль защитной мази, но людям всегда казалось, что Красавица плачет кровавыми слезами от боли и страха.

Евдокия подошла ближе и осветила тушу тусклым пламенем самодельной коптилки. Женщина закусила губу, чтобы не разрыдаться. Вдоль огромного, бочкообразного туловища Красавицы снова поползли глубокие сухие трещины. На серой морщинистой коже выступили свежие капли крови.

— Ох, беда моя... Совсем ты пересохла, красавица ты моя, потерпи, хорошая, потерпи, я сейчас, — запричитала Евдокия, бросаясь к маленькой железной печке-буржуйке, стоявшей в центре помещения.

Дров почти не было. В топку шли обломки старых вольеров разбомбленного зоопарка, куски фанеры и щепки. Растопив печь так, чтобы от нее пошло хоть какое-то робкое тепло, Евдокия надела свои огромные, протертые до дыр валенки, замотала лицо колючим серым платком и взялась за веревку от детских деревянных саночек. На саночках стояла большая, литров на пятьдесят, деревянная бочка, окованная ржавыми железными обручами.

Впереди лежал путь на Неву.

До реки от ленинградского зоопарка было не так уж далеко по меркам мирного времени — спуститься к Кронверкской набережной, миновать Петропавловскую крепость. Десять минут неспешного шага. Но для умирающего от голода человека, сердце которого еле стучит в груди от нехватки калорий, этот путь превращался в бесконечный, мучительный марафон по обледенелой Голгофе.

Свистнул ледяной ветер со стороны Финского залива. Началась метель, колючие снежинки больно били по лицу, как стеклянная крошка. Евдокия тянула за собой санки, опустив голову. Каждый шаг в глубоком снегу давался с титаническим усилием. Мышцы ног горели, дыхания не хватало. В голове стоял непрерывный звон.

Где-то вдалеке, со стороны Кировского завода, гулко ухнуло. Потом еще раз. Немецкая дальнобойная артиллерия начала свой ежедневный, методичный обстрел жилых кварталов Ленинграда. Снаряды рвались раз в пять минут, методично перепахивая мерзлую землю и превращая старинные здания в груды щебня.

Евдокия не обратила на канонаду никакого внимания. Чувство страха за свою собственную жизнь уже давно атрофировалось у всех ленинградцев. Страшнее бомбежки был только вездесущий, разъедающий душу голод.

Она спустилась по обледенелым гранитным ступеням к реке. Нева была закована в толстый, полуметровый панцирь льда. Возле вырубленной пешней проруби уже стояла очередь из таких же, как она, закутанных в тряпье, худых людей с ведрами и чайниками. Люди набирали воду молча, двигаясь медленно, экономя каждое движение.

Подошла очередь Евдокии. Стараясь не поскользнуться на гладком, как стекло, намерзшем льду возле полыньи, она опустилась на колени и зачерпнула воду тяжелым цинковым ведром. Ледяная черная вода обожгла руки через тонкие рукавицы. Первое ведро полетело в бочку на санках. Затем второе. Третье...

Бочка наполнилась наполовину, и Евдокия поняла, что больше она просто не сможет утащить в гору по набережной.

Обратный путь был втрое тяжелее. Санки с водой весили килограммов тридцать. В мирное время женщина унесла бы их играючи, но сейчас этот вес казался неподъемным. Веревка врезалась в плечо. Евдокия делала десять шагов, затем останавливалась, тяжело дыша, опираясь руками на ледяную мокрую бочку, отдыхала минуту и снова делала десять шагов.

Для того чтобы Красавица могла выжить в сухом резервуаре, ее нужно было поливать и мыть. В день огромному животному требовалось сорок ведер ледяной невской воды. Сорок ведер.

Евдокии приходилось делать по несколько таких невыносимо трудных рейсов к Неве каждый божий день, отрывая драгоценные калории от своего и без того истощенного организма. И она делала это. И в минус сорок, и во время шквальных артобстрелов.

Наконец, бочка была доставлена в помещение к бегемоту. Евдокия переливала воду из бочки в большое цинковое корыто, стоявшее на раскаленной буржуйке. Ледяную воду нужно было обязательно нагреть. Поливать тропическое животное ледяной водой из Невы означало убить его воспалением легких за считанные дни.

Процесс нагревания шел мучительно медленно. Дрова горели плохо, коптили. Когда над корытом, наконец, стал подниматься густой белый пар, Евдокия взяла чистую ветошь, встала на край бетонного бассейна и зачерпнула теплой воды ковшиком.

— Давай, девочка моя, иди сюда. Водичка теплая, хорошая. Давай, подставляй спинку, — ласково позвала она, словно уговаривала капризного ребенка вылезти из-под кровати.

Многотонная Красавица тяжело, покряхтывая, подползла к краю бассейна и с готовностью, почти благодарно, подставила под ковшик свою широкую, испещренную кровоточащими трещинами спину.

Евдокия поливала ее теплой водой и осторожно, мягкими движениями обтирала влажной тряпкой. Животное тихо, удовлетворенно фыркало, закрывая глаза. Теплая вода смывала корки запекшейся крови, размягчала сухую шкуру. Для Красавицы эти часы омовения были буквально спасением от сумасшествия.

Когда несколько ведер теплой воды были вылиты на огромную спину, наступал черед самого главного лекарства.

Евдокия достала из-за пазухи небольшой, спрятанный ближе к телу бутылек. В нем было драгоценное камфорное масло. Эту мазь, спасительно смягчающую пересохшую звериную кожу, было почти невозможно достать в осажденном городе. Евдокия и другие сотрудники зоосада умоляли военных медиков выделить им хотя бы немного этой мази не для людей, а для животного. И военные врачи, сами задыхающиеся от нехватки медикаментов, отдавали зоопарку масло, потому что понимали — сохранить жизнь этому гиганту значило доказать, что Ленинград не сломлен. Что в нем еще осталось место для милосердия.

Голыми, покрасневшими от горячей воды и мороза руками, Евдокия набирала мазь и начинала методично, сантиметр за сантиметром, втирать камфорное масло в глубокие шрамы и свежие раны Красавицы.

Зверь весил почти две тысячи килограммов. Площадь кожи была огромной. Чтобы смазать ее всю, уходила пара часов изнурительного, монотонного физического труда.

Но Красавица всё понимала. Это дикое, африканское животное, способное одним укусом перекусить крокодила пополам, сидело неподвижно, изредка благодарно слизывая шершавым языком капельки пота со лба своей человеческой спасительницы. Она доверяла этой маленькой, высохшей женщине больше, чем кому-либо на Земле.

Внезапно стены слоновника содрогнулись. Качнулась и зазвенела тонкая стеклянная лампа над столом. Взвыла сирена воздушной тревоги.

Немецкие бомбардировщики прорвали кольцо ПВО и начали сбрасывать фугасные бомбы прямо на Петроградскую сторону. Ближайший зоопарк с его большой открытой территорией всегда был отличной мишенью для нацистских летчиков.

Очередной взрыв раздался совсем близко, выбив остатки стекол в оконных рамах, наскоро забитых фанерой. Осколки просвистели над потолком.

Красавица, обладавшая тончайшим слухом, пришла в неописуемый ужас. Бомбежек животное боялось до помрачения рассудка. Во время первых налетов бегемотиха в панике металась по своему огромному вольеру, разбиваясь в кровь о бетонные стены.

Теперь Красавица избрала другую тактику. Она с громким ревом завалилась на бок, скатилась на самое дно сухого бассейна и попыталась вжаться в угол, неистово дрожа всей своей исполинской тушей.

— Я здесь, я рядом, хорошая моя, не бойся, — закричала Евдокия сквозь оглушительный грохот падающих поблизости советских зенитных снарядов и немецких бомб.

Женщина, не задумываясь о собственной безопасности и не пытаясь убежать в подвальное бомбоубежище, быстро спустилась по железной лесенке прямо в пустой бассейн к паникующему животному.

Она села на холодный бетонный пол прямо рядом с огромной трясущейся мордой бегемота, обхватила худыми руками ее толстую шею и крепко прижалась к Красавице.

Когда рвались снаряды, двухтонная африканская бегемотиха и маленькая ленинградская женщина сидели на дне холодного бассейна, прижавшись друг к другу. Евдокия гладила ее по ушам и шептала ласковые слова, напевая какую-то детскую колыбельную. И чудо происходило — животное, чувствуя тепло человека, постепенно переставало дрожать, её сиплое, паническое дыхание выравнивалось. Она прятала свой мокрый громадный нос на колени своей спасительницы и ждала, когда закончится этот адский грохот.

Но вода и мазь были только половиной дела. Вторая, не менее страшная проблема заключалась в еде.

Бегемоту в сутки нужно съедать до сорока килограммов пищи. В Ленинграде, где суточная норма хлеба для служащих составляла в самые страшные месяцы зимы 1941 года 125 граммов, накормить гиганта казалось неразрешимой задачей.

Первое время Красавицу пытались кормить остатками сена, собранными по всем углам зоопарка, но сено быстро закончилось. Тогда Евдокия стала делать невероятное блюдо, которое и спасло животное от голодной смерти.

Сразу после бомбежки она отправилась собирать дрова. Набрав свежих древесных опилок с лесопилки, она принесла их в зоосад.

Евдокия высыпала тридцать килограммов еловых и сосновых опилок в гигантское деревянное корыто и залила их крутым кипятком, тщательно перемешивая палкой, чтобы древесина распарилась. Затем в эту абсолютно несъедобную для обычных условий массу она добавила килограмм жмыха и немного найденных в подвале замерзших, почерневших листьев кормовой свеклы.

Это была еда-обманка. Она заполняла огромный желудок, создавая иллюзию сытости, но в ней не было почти никакой питательной ценности. Красавица, принюхавшись к опилкам, отвернула морду. Она хотела нормальной травы и овощей. В ее глазах читался немой укор.

И тогда Евдокия сделала то, от чего у стороннего наблюдателя потемнело бы в глазах.

Она сунула руку в глубокий карман своего ватника и достала маленький, ссохшийся, черный кусочек хлеба. Ее карточный суточный паек — 125 граммов суррогата, напополам смешанного с целлюлозой и обойным клеем. Ее единственный шанс прожить еще один день.

Дрожащими пальцами Евдокия отщипнула ровно половину от этого драгоценного, крошечного кусочка. Половину того, что могло бы поддержать в ней жизнь. И покрошила этот хлеб прямо в корыто с опилками. Хлеб дал запах — тот самый кисловатый аромат еды.

Она поднесла корыто к морде животного. Уловив знакомый запах, Красавица открыла огромную пасть и начала, медленно пережевывая, поедать запаренные опилки.

Евдокия стояла рядом, наблюдая, как исчезает ее собственный скудный паек в бездонной пасти двухтонного зверя, и улыбалась.

— Кушай, кушай, девочка. Завтра еще намесим. Завтра переживем.

И они пережили.

Пережили страшную зиму 1941-1942 годов. Пережили ежедневные обстрелы, когда соседние слоны гибли от разрывов фугасов. Пережили холод, когда вода в поилках замерзала за считанные минуты.

Евдокия Ивановна Дашина, ежедневно таская на саночках по сорок ведер невской воды и отдавая зверю часть своего скудного хлебного пайка, спасла Красавицу.

Весной 1942 года изможденная, но выжившая бегемотиха впервые за много месяцев вышла из своего зимнего убежища в открытый летний вольер, щурясь от яркого весеннего солнца. Посмотреть на живое чудо пришли десятки таких же худых, еле стоящих на ногах ленинградцев. Пришел посмотреть и командующий Ленинградским фронтом Леонид Говоров. Вид огромного, мирного африканского животного, спокойно жующего первую весеннюю траву посреди разрушенного, но не сдающегося города, внушал ленинградцам такую уверенность в неминуемой Победе, какую не могла дать ни одна сводка Совинформбюро.

Если выжил такой нежный, теплолюбивый гигант — значит, выживет и город. Значит, жизнь продолжается. Значит, человечность, доброта и самоотверженная любовь одной ленинградской женщины победили фашистские бомбы.

Историческая справка

Примечание: Данный рассказ является художественным произведением, однако в его основу лег реальный исторический факт.

Африканский бегемот по кличке Красавица жил в Ленинградском зоосаде с 1911 года (пережил революцию, Гражданскую войну и полностью — блокаду Ленинграда). Во время Великой Отечественной войны животное находилось под персональной опекой сотрудницы зоологического сада Евдокии Ивановны Дашиной. Рискуя собственной жизнью в условиях острой нехватки питьевой воды при температуре до минус 30 градусов, Дашина ежедневно самостоятельно привозила с Невы на санках 40 ведер воды, нагревала ее и поливала животное, чтобы предотвратить появление кровавых трещин на коже из-за пересыхания. По рецепту, трещины смазывали камфорным маслом (расходовалось до килограмма в день). В условиях тотального голода бегемота кормили смесью из распаренных опилок с добавлением жмыха, овощей и, зачастую, частей личных пайков сотрудников зоопарка. Во время воздушных тревог бегемотиха чрезвычайно пугалась, спускаясь в пустой бассейн, куда к ней ложилась Дашина, обнимая и успокаивая животное.

Бегемот Красавица успешно пережила блокаду и умерла от естественной старости только в 1951 году, став символом непреклонной воли Ленинграда и одного из величайших подвигов человеческой доброты. Евдокия Дашина также пережила войну и была награждена медалью «За оборону Ленинграда».