Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»

Утро 8 февраля 1904 года. Корейский порт Чемульпо.

Рейд был спокоен. Зимнее солнце лежало на воде тусклым пятном, и серо-стальная гладь бухты отражала силуэты кораблей — французского крейсера «Паскаль», итальянского «Эльба», английского «Тэлбот» и двух русских: крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец».

Капитан первого ранга Всеволод Фёдорович Руднев стоял в своей каюте у откидного столика и писал письмо жене. В каюте пахло трубочным табаком, морской солью и свежим лаком — крейсер был молод, три года от роду, построен на верфи Крампа в Филадельфии, и ещё не успел состариться. Руднев макнул перо в чернильницу, вывел: «Милая Маша, у нас здесь тихо...» — и остановился.

Тихо. Странное слово. Слишком тихое для времени, когда телеграф уже две недели нёс тревожные депеши из Порт-Артура, из Сеула, из Петербурга. Япония наращивала флот. Дипломаты разводили руками. Воздух пах порохом, а в Чемульпо по-прежнему было «тихо».

Руднев — высокий, прямой, с аккуратной бородой, тронутой сединой, — отложил перо. Ему было сорок восемь. За плечами — кругосветка, десятки кораблей, тысячи миль. Он знал море, как знают старого друга: с его капризами, его предательствами, его обещаниями, которые оно не всегда держит.

Стук в дверь.

— Ваше высокоблагородие, — вестовой замер на пороге. — Шлюпка от берега. Японский офицер. С пакетом.

Пакет был запечатан красным сургучом. Внутри — записка на французском, как полагалось по дипломатическому протоколу. Руднев прочёл. Перечитал. Положил на стол.

Контр-адмирал Уриу Сотокити, командующий японской эскадрой, уведомлял: между Россией и Японией началась война. Русским кораблям предлагалось покинуть рейд Чемульпо до полудня 9 февраля. В противном случае они будут атакованы прямо на якорной стоянке.

Руднев подошёл к иллюминатору. За мысом, за поворотом бухты, на внешнем рейде стояла японская эскадра. Он видел их утром в подзорную трубу: броненосный крейсер «Асама» — двенадцать тысяч тонн, восьмидюймовые башни. За ним — «Нанива», «Такатихо», «Тиёда», «Ниитака», «Акаси». Шесть крейсеров. Восемь миноносцев.

Четырнадцать вымпелов.

У него — один крейсер и одна канонерская лодка.

«Варяг» — шесть тысяч тонн, двенадцать шестидюймовых орудий. «Кореец» — полторы тысячи тонн, две восьмидюймовки и одна шестидюймовка. Экипаж «Варяга» — пятьсот восемьдесят человек. «Корейца» — около двухсот.

Против броненосного крейсера «Асама» с его бронёй и восьмидюймовыми пушками это было — как кулак против наковальни.

Руднев вызвал старшего офицера.

— Соберите всех офицеров в кают-компании. Немедленно. И передайте на «Кореец» — капитана второго ранга Беляева тоже.

Кают-компания «Варяга». Ночь. Керосиновые лампы качались в такт лёгкой волне, и тени офицеров танцевали по стенам, как чёрные флаги.

Их было двадцать — офицеры «Варяга» и «Корейца». Молодые и немолодые, с линейки и с опытом, с усами и без. Все молчали. Ждали.

Руднев стоял у переборки. Ровно, прямо, как всегда — будто ветер был обязан дуть ему в лицо.

— Господа, — начал он. — Обстановка вам известна. Война началась. Японская эскадра на внешнем рейде — шесть крейсеров, восемь миноносцев. Нам предложено покинуть порт до полудня завтрашнего дня.

Пауза. Лампа качнулась.

— У нас три варианта.

Он загнул палец.

— Первый: сдать корабли и спустить флаг. — Голос не дрогнул, но в тишине кают-компании эти слова прозвучали как удар.

— Второй: остаться в порту и интернироваться у нейтральных держав. Разоружиться. Сохранить людей.

Ещё палец.

— Третий: выйти на рейд и принять бой. Против четырнадцати вымпелов. Зная результат.

Тишина. Часы на переборке тикали громко — громче, чем должны были.

Первым заговорил лейтенант Дмитриев — молодой, горячий, из артиллерийской части:

— Какой же это выбор? Сдача — позор на всю жизнь. Интернирование — тот же позор, только медленный. Бой — единственное, что достойно Андреевского флага.

Ропот одобрения прошёл по кают-компании. Офицер за офицером поднимались и говорили — коротко, без пафоса, как люди, которые понимают, что многие из них завтра умрут.

Руднев кивнул.

— Значит — бой.

А потом добавил тише, так, что услышали только ближайшие:

— Я понимаю, что веду вас на смерть. Но я не знаю другого способа сохранить честь.

Утро 9 февраля. Крейсер «Варяг». Нижняя палуба.

Степан Крюков — курносый парень двадцати двух лет с широкими ладонями, навсегда въевшимися в них пятнами машинного масла, — стоял у своего орудия и протирал казённик. Руки не слушались. Не от холода — от страха. Стыдного, липкого, подлого страха, который начинался где-то в животе и поднимался к горлу.

Он был из крестьянской семьи, из-под Тулы. Пошёл на флот, потому что на флоте кормили и одевали. Море видел впервые два года назад — оно показалось ему огромным, равнодушным и враждебным. К нему так и не привык.

Боцман Жуков — широкий, рябой, с голосом, от которого вздрагивали чайки, — прошёл вдоль орудий.

— Патроны розданы. Осколочные. К бою — по сигналу. Знает каждый: сегодня идём в бой. Кто боится — не стыдно. Стыдно — побежать.

Крюков сглотнул. Посмотрел на свои руки — в машинном масле, грязные, рабочие. Этими руками он чистил пушку, драил палубу, крутил штурвал. Этими же руками через час будет стрелять по живым людям.

Корабельный священник отец Михаил служил молебен прямо на палубе. Матросы стояли с непокрытыми головами. Ветер трепал волосы, нёс запах моря и чего-то горелого — на камбузе готовили последний горячий завтрак.

Последний — потому что после боя камбуза может не быть.

В одиннадцать часов двадцать минут крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец» снялись с якоря.

Это было зрелище, которое запомнили все, кто видел его с борта иностранных кораблей, стоявших на рейде. Два русских корабля — один стройный, с четырьмя высокими трубами, другой маленький, коренастый — шли к выходу из бухты. На палубе «Варяга» стоял оркестр. Музыканты играли — по команде Руднева. Марш. Потом — «Боже, царя храни». А потом — ту самую мелодию, которая через год станет знаменитой на весь мир: «Наверх вы, товарищи, все по местам...»

С палуб иностранных кораблей моряки смотрели молча. На «Паскале» французский капитан Сэнэ приказал экипажу выстроиться на палубе и отдать честь. На «Тэлботе» английские матросы стояли в шеренгах — без команды, сами.

Все понимали.

Два корабля шли на четырнадцать. Это был не бой. Это было прощание.

Андреевский флаг — белое полотнище с синим косым крестом — развевался на гафеле. Руднев стоял на мостике. Борода — мокрая от брызг. Глаза — серые, спокойные, как вода рейда, по которому они уходили.

— Боевая тревога, — сказал он негромко.

В одиннадцать сорок пять «Асама» дала первый залп.

Восьмидюймовый снаряд разорвался по правому борту «Варяга», подняв столб воды высотой с мачту. Через секунду загремела вся японская эскадра — шесть крейсеров открыли огонь одновременно, и мир вокруг «Варяга» превратился в ад.

Снаряды падали вокруг и на крейсер. Первое попадание — в шканцы, разорвало трёх человек у кормового орудия. Второе — в мостик, осколки веером прошли над головой Руднева. Третье — в подводную часть, крейсер начал принимать воду.

«Варяг» отвечал. Все двенадцать шестидюймовых пушек стреляли — мерно, зло, упрямо, как кулаки боксёра, который знает, что проигрывает, но бьёт до последнего.

Крюков стоял у орудия номер три. Правая рука — на рычаге, левая — на казённике. Заряжающий подавал снаряды — одним движением, как учили. Наводчик крутил штурвал. Крюков дёргал спусковой шнур. Пушка грохотала, откатывалась, и от удара дрожала палуба под ногами.

Он не думал. Не боялся. Страх куда-то делся — испарился, как вода на раскалённой броне. Осталось только — заряд, наводка, шнур, выстрел. Заряд, наводка, шнур, выстрел.

Рядом упал матрос — осколок попал в грудь. Крюков не посмотрел. Не мог смотреть — потому что если посмотрит, то остановится, а останавливаться нельзя. Пушка должна стрелять.

Грохот стоял такой, что слов было не слышно. Команды отдавались жестами. Дым заволок палубу — чёрный, едкий, от горящего дерева и раскалённого металла. Сквозь дым Крюков видел вспышки японских орудий — далёкие, частые, безжалостные.

Руднев на мостике командовал перекладкой руля — «Варяг» маневрировал, пытаясь сбить наводку японским артиллеристам. Осколок ударил ему в голову — по касательной, вскрыв кожу на виске. Кровь залила левый глаз. Руднев мотнул головой, как лошадь от мухи, и продолжил отдавать команды.

— Право на борт! Орудия — беглый огонь!

Сорок пять минут. Целая вечность — в грохоте, огне и крови.

За это время «Варяг» получил пять подводных пробоин. Все двенадцать шестидюймовых орудий были повреждены или уничтожены. Палуба была изувечена. Трубы пробиты в десятках мест. Рулевое управление вышло из строя. Из пятисот восьмидесяти человек экипажа тридцать три были убиты, девяносто семь — ранены.

Но Андреевский флаг — белое полотнище с синим крестом — по-прежнему развевался на гафеле.

«Варяг» вернулся в порт.

Избитый, дымящийся, с креном на левый борт и пробоинами ниже ватерлинии, из которых хлестала вода. Но — дошёл. Встал на якорь рядом с иностранными кораблями. На «Паскале» и «Тэлботе» — мёртвая тишина. Французы и англичане молча смотрели на то, что осталось от красивого крейсера с четырьмя трубами.

Руднев спустился в кают-компанию. Лицо — в засохшей крови, левый глаз заплыл, борода — чёрная от копоти. Он обвёл взглядом офицеров — тех, кто остался.

— Дальнейший бой невозможен, — сказал ровно, без эмоций, как рапорт. — Орудия разбиты. Машины повреждены. Руль не действует. Корабль тонет.

Пауза.

— Остаётся решить: отдать «Варяг» японцам — или затопить.

Ответ был единодушным. Как ночью — когда решали идти в бой. Так же просто. Так же страшно.

— Мы не отдадим им ни флага, ни корабля.

Руднев кивнул. Потом поднялся в свою каюту. Открыл сейф. Достал письмо жене — недописанное, с утра. «У нас здесь тихо...» Он посмотрел на эти слова и впервые за день позволил себе усмехнуться. Сложил письмо, убрал в нагрудный карман.

Экипаж сходил на иностранные суда — раненых принимали первыми, на носилках и на руках. Французский «Паскаль», итальянский «Эльба», английский «Тэлбот» открыли трапы. Моряки нейтральных кораблей помогали молча — подхватывали, укладывали, наливали воду.

Крюков сошёл с «Варяга» одним из последних. Его руки были в машинном масле и в крови — чужой, своей, он уже не различал. Орудие номер три замолчало на тридцатой минуте боя — заклинило казённик. Но до тридцатой минуты оно стреляло. Каждый снаряд — по японской броне. Попал ли? Он не знал. Это было не важно.

На палубу «Паскаля» он ступил и остановился. Повернулся. Посмотрел на «Варяг».

Крейсер стоял на якоре — израненный, с оголёнными рёбрами шпангоутов в местах, где снаряды разворотили обшивку. Из пробоин ниже ватерлинии текла вода. Трубы были пробиты, как решето. Палуба — перекорёжена.

Но он ещё стоял. Ещё держался.

Через час — перестал.

Кингстоны открыли. Вода хлынула в трюмы — тяжёлая, жадная, неотвратимая. «Варяг» начал крениться. Медленно, как человек, который засыпает стоя. Сначала палуба ушла под воду — левый борт. Потом шлюпбалки. Потом рубка. Трубы наклонились и замерли под углом — как пальцы, указывающие в небо.

А потом — тишина. Только бульканье воды, смыкающейся над крейсером. И чайки.

«Кореец» стоял рядом. Его команда перешла на нейтральные суда. Раздался глухой удар — взрыв. Столб огня и дыма поднялся над канонерской лодкой. Когда дым рассеялся, «Корейца» не было.

Русский пароход «Сунгари», стоявший рядом, тоже подожгли. Врагу не оставили ничего.

Руднев стоял на палубе «Паскаля». Ветер бил в лицо — февральский, колючий, корейский ветер. Повязка на виске пропиталась кровью — бурой, подсохшей. Он смотрел на рейд. На то место, где минуту назад стоял его крейсер.

Теперь там было только волнение — лёгкая рябь, расходящаяся кругами от места, где корабль ушёл под воду. Пузыри. Масляные пятна. Обломки дерева.

Он не плакал. Капитаны первого ранга не плачут. Они стоят прямо и смотрят, как тонет их корабль, и чувствуют, как внутри тонет что-то ещё — то, что нельзя назвать словами.

Рядом молча стоял Крюков. Руки вдоль тела. В машинном масле и крови.

— Мы сделали всё, что должны были? — спросил он тихо, ни к кому не обращаясь.

Руднев ответил не ему — бухте, чайкам, ветру:

— Мы сделали больше.

Россия встретила экипаж «Варяга» и «Корейца» как героев. Моряков доставили через нейтральные порты — сначала в Шанхай, потом морем в Одессу, затем поездом в Петербург. На каждой станции — толпы, оркестры, цветы. Офицеров наградили орденом Святого Георгия четвёртой степени. Матросам вручили знаки отличия Военного ордена — солдатские «Георгии».

Песня, которую оркестр играл при выходе из бухты, к тому времени уже звучала по всей стране. Её пели в кабаках и гостиных, на вокзалах и в казармах: «Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает...»

А три года спустя случилось то, чего никто не ожидал.

В 1907 году, уже после окончания войны, правительство Японии вручило Всеволоду Рудневу Орден Восходящего солнца. Не за поражение — за храбрость. За то, что два русских корабля вышли против четырнадцати японских — не для победы, а потому, что не могли иначе.

Враг наградил того, кого не смог сломить.

Это случается редко. Это значит, что честь — категория, понятная по обе стороны прицела.

Андреевский флаг, спущенный перед затоплением, так и не был отдан.

Примечание. Рассказ основан на реальных событиях. 9 февраля 1904 года (27 января по старому стилю) крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец» приняли бой с японской эскадрой контр-адмирала Уриу Сотокити у порта Чемульпо (ныне Инчхон, Южная Корея). Капитан первого ранга Всеволод Фёдорович Руднев командовал «Варягом». Потери экипажа составили 33 убитых и 97 раненых. Корабли были затоплены экипажами, чтобы не достаться противнику. В 1907 году Руднев был награждён японским Орденом Восходящего солнца за проявленную храбрость. Персонаж Степан Крюков — собирательный образ, отражающий судьбу рядовых матросов «Варяга».