Скальпель в собственных руках

Зеркало висело криво — на гвозде, вбитом в фанерную перегородку. Маленькое, круглое, с трещиной в правом углу. Леонид Иванович Рогозов каждое утро смотрел в него, когда брился. Лицо в зеркале было молодым — двадцать семь. Мальчишеским. Таким лицам не верят в поликлиниках, когда ты говоришь — «хирург». Ему и не верили. До тех пор, пока он не начинал работать.

Станция Новолазаревская. Антарктида. Апрель 1961 года.

Тринадцать человек. Четыре тысячи километров до ближайшего населённого пункта. Полярная ночь надвигалась — солнце уходило за горизонт всё раньше, задерживалось всё меньше, и вскоре должно было исчезнуть совсем. Пурга ревела за стенами станции вторую неделю — белая, равнодушная, вечная. Термометр за окном показывал минус тридцать восемь.

Станция была маленькой: жилой модуль, камбуз, рабочие помещения, радиорубка. Всё — фанера, утеплитель, железо. Уюта — ноль. Тепла — ровно столько, чтобы не замёрзнуть. Рогозов жил в комнатке два на три метра, которая одновременно служила медпунктом. На полке — набор хирургических инструментов, йод, бинты, антибиотики, новокаин. Всё, что мог взять один врач для тринадцати человек на краю земли.

Он был единственным врачом в составе Шестой советской антарктической экспедиции. Хирург. Терапевт. Стоматолог. Анестезиолог. Психолог. Всё в одном. За год на станции он вскрывал фурункулы, лечил обморожения, вправлял вывихи и выслушивал жалобы на бессонницу. Серьёзных случаев не было. До двадцать девятого апреля.

29 апреля. Вечер.

Началось с мелочи — небольшой тошноты после ужина. Рогозов списал на качество продуктов: консервы были не первой свежести, масло — прогорклое, чай — из последних запасов. Ложился спать, чувствуя тупую боль в животе. Решил: пройдёт.

К ночи не прошло.

Боль сместилась вправо, в подвздошную область. Температура поднялась до тридцати семи и пяти. Потом — до тридцати восьми. Тошнота усилилась. Рогозов лежал на койке, уставившись в потолок, и методично перебирал симптомы — как перебирают карты в колоде, ища козырную.

Тупая боль в правой подвздошной области.

Тошнота.

Повышение температуры.

Локальное напряжение мышц.

Он знал, что это. Он ставил этот диагноз десятки раз. Только раньше — другим людям.

Острый аппендицит.

Рогозов закрыл глаза. Открыл. Потолок не изменился — всё та же жёлтая фанера с конденсатом в углах.

Без операции — перитонит. Гнойное воспаление брюшной полости. Смерть в течение нескольких суток. Мучительная, неотвратимая, абсолютно предсказуемая смерть.

До ближайшего хирурга — четыре тысячи километров.

Эвакуация невозможна. Пурга не позволяет взлёт. Корабля нет. Связь — только по радио. Даже если бы самолёт смог взлететь из Мирного, в такую погоду он не сядет.

Рогозов сел на койке. Посмотрел на свои руки. Длиннопалые, уверенные, привыкшие к точности. Руки хирурга.

Эти руки должны будут оперировать собственный живот.

30 апреля. Утро.

Он попробовал консервативное лечение. Как положено по учебнику: покой, голод, лёд на живот, антибиотики. Это иногда помогает — воспаление стихает, аппендикс «замораживается», операцию можно отложить.

Не помогло.

К полудню температура поднялась до тридцати восьми и восьми. Боль усилилась. Живот стал твёрдым в правой нижней части. Симптомы раздражения брюшины — положительные. Аппендикс готовился лопнуть.

Рогозов позвал начальника станции.

Владислав Гербович — крупный, немногословный мужчина с тяжёлым взглядом — вошёл в медпункт и остановился. Рогозов лежал на койке, бледный, с бисеринами пота на лбу.

— Владислав Иосифович, — сказал Рогозов, — у меня острый аппендицит. Без операции я умру. Через двое-трое суток. Может, раньше.

Гербович молчал.

— Эвакуация невозможна, вы знаете. Другого хирурга нет. Я буду оперировать сам себя.

Гербович не изменился в лице. Только сжал челюсть — и мускулы заходили на скулах.

— Что от меня нужно?

— Два ассистента. Человека, который подаёт инструменты, и человека, который держит зеркало. И вы — на всякий случай. Если кому-то из них станет плохо, замените.

— Кого назначить?

— Артемьев и Теплинский. Артемьев — метеоролог, у него точные руки. Теплинский — инженер, нервы крепкие.

Гербович кивнул и вышел. Через десять минут вернулся с обоими.

Александр Артемьев — худощавый, с тонкими чертами лица, вечно замотанный в два свитера — мерз даже в протопленном помещении. Он выслушал Рогозова и побледнел. Не от страха за себя — от того, что представил, каково это: смотреть, как человек режет собственный живот.

— Я... — начал он. — Леонид Иванович, я никогда...

— Никогда не подавали инструменты. Я знаю. Я вас научу. Это не сложно. Я скажу «скальпель» — вы подаёте скальпель. Скажу «тампон» — подаёте тампон. Всё. Главное — не волноваться.

— А если я...

— Если вам станет плохо — Гербович вас заменит. Но постарайтесь не падать. Мне нужны ваши руки.

Зиновий Теплинский — инженер-механик, плечистый, молчаливый, из тех людей, которые чинят дизельные генераторы при минус пятидесяти и не считают это подвигом — слушал молча. Когда Рогозов закончил объяснять, спросил только:

— Зеркало какого размера?

— Обычное. Для бритья.

Теплинский сходил в коридор и принёс то самое зеркало — круглое, с трещиной в правом углу. Рогозов посмотрел на него. Утром он видел в нём своё лицо, когда брился. Сейчас он будет видеть в нём собственные внутренности.

Подготовка.

Рогозов лежал на кушетке и руководил. Инструменты разложены на тумбочке: скальпели, зажимы, крючки, иглодержатель, хирургические нити, тампоны. Всё стерилизовано. Новокаин для местной анестезии — набран в шприцы. Антибиотики — наготове.

Он снял верхнюю одежду. Обработал живот йодом — сам, аккуратно, привычными движениями. Обложил операционное поле стерильными салфетками.

Теплинский установил зеркало на штативе — так, чтобы Рогозов мог видеть правую сторону живота в отражении. Настольная лампа — единственный источник света — была направлена на операционное поле.

Рогозов посмотрел на часы. Двадцать два ноль-ноль.

— Начинаю, — сказал он.

Голос был ровным. Руки — нет.

Впервые за всю его хирургическую практику руки дрожали. Не от холода. Не от слабости. От того, что скальпель был направлен на собственную плоть — и мозг, привыкший защищать тело от боли, отказывался давать команду «режь».

Рогозов сделал укол новокаина. Подождал. Посчитал до тридцати.

Провёл скальпелем по коже — двенадцатисантиметровый разрез в правой подвздошной области.

Боль была. Несмотря на анестезию — глухая, давящая, как будто кто-то положил камень на живот. Новокаин снял остроту, но не ощущение: он чувствовал каждое движение лезвия, каждый слой тканей — кожа, подкожная клетчатка, апоневроз, мышцы.

Артемьев стоял рядом. Его лицо было белым. Руки, державшие лоток с инструментами, подрагивали. Но он держался.

— Тампон, — сказал Рогозов.

Артемьев подал. Ровно, точно, как учили десять минут назад.

Время остановилось. Или растянулось — Рогозов не знал. Минуты превратились в часы, часы — в минуты. Он работал, глядя в зеркало и на ощупь. Зеркало показывало перевёрнутую картинку — право стало лево, лево — право. Мозг привыкал, перестраивался, адаптировался. Медленно and мучительно, но — адаптировался.

Пурга за стенами станции выла. Низкий, тягучий звук — как орган в пустом соборе. Стены подрагивали от ветра. Лампа мигнула: генератор закашлялся, но выправился. Теплинский покосился на лампу, потом на Рогозова. Рогозов не заметил — он был внутри себя, в буквальном смысле.

Руки перестали дрожать. Не потому, что страх ушёл — потому что некогда было бояться. Хирург взял верх над пациентом. Профессия победила инстинкт.

Аппендикс нашёлся не сразу. Рогозов нащупал его — пальцами, в перчатке, вслепую — через пятнадцать минут. Воспалённый, набухший, готовый лопнуть. Ещё сутки — и всё.

— Зажим, — тихо сказал он.

Артемьев подал.

— Лигатура.

Подал.

Рогозов перевязал основание аппендикса, отсёк его. Осторожно, миллиметр за миллиметром, контролируя каждое движение. Периодически он останавливался — кружилась голова, темнело в глазах. Делал паузу в тридцать секунд. Дышал. Начинал снова.

Гербович стоял у двери — молча, сжав кулаки. Он не мог помочь. Мог только ждать.

Ввёл антибиотик в брюшную полость. Осмотрел рану — сколько мог рассмотреть через зеркало и на ощупь. Крови — умеренно. Перитонита — нет. Аппендикс удалён полностью. Культя — обработана.

— Иглодержатель, — сказал Рогозов. — Шить.

Он наложил швы. Каждый стежок — точный, ровный, как в учебнике. Руки работали на автомате — тысячи часов практики, сотни операций, мышечная память, которой безразлично, чей живот зашивать.

Последний шов. Узел. Обрезка нити.

Рогозов откинулся на подушку. Посмотрел на часы: двадцать три сорок пять.

Один час сорок пять минут.

— Всё, — сказал он. — Операция закончена.

Артемьев сел на стул — ноги не держали. Теплинский отставил зеркало, достал папиросу, но не закурил — руки тряслись. Гербович подошёл к кушетке, посмотрел на Рогозова сверху вниз и произнёс единственное слово:

— Живой?

Рогозов улыбнулся. Впервые за двое суток — улыбнулся.

— Живой. Оба.

Гербович не понял. Потом понял: и хирург, и пациент — живы. Потому что это один и тот же человек.

Пять дней после операции температура держалась. Рогозов лежал на койке, смотрел в потолок и вёл дневник. Писал медленно, левой рукой — правую берёг.

На пятый день температура упала до нормы. На седьмой — снял себе швы. Той же рукой, теми же инструментами. Перед тем же зеркалом.

Через две недели он вышел на станцию — бледный, похудевший, но на своих ногах. Первым делом проверил аптечку. Вторым — позавтракал. Третьим — побрился.

Перед тем самым зеркалом. С трещиной в правом углу.

Лицо в зеркале было по-прежнему молодым. Но что-то изменилось. Не морщины — их не прибавилось. Не седина — её пока не было. Что-то в глазах. Знание. Такое, которое приходит только к тем, кто заглянул в себя — в буквальном смысле — и не отвернулся.

Позже, когда экспедиция вернулась на Большую землю, Рогозов стал знаменит. О нём писали газеты, снимали фильмы, рассказывали на лекциях по хирургии. Его случай вошёл в медицинские учебники как единственный достоверно задокументированный случай самостоятельной аппендэктомии.

Он не любил славу. Не считал себя героем. Когда его спрашивали — «Как вы решились?» — он отвечал просто:

— У меня не было выбора. Был пациент, которому нужна операция. И был хирург, который мог её сделать. Что одно и то же — это уже детали.

Леонид Иванович Рогозов прожил долгую жизнь. Работал хирургом в Петербурге. Оперировал тысячи людей. Но тот апрельский вечер 1961 года — тринадцать человек, полярная ночь, скальпель в собственных руках и зеркало с трещиной — остался с ним навсегда.

Потому что есть вещи, которые невозможно забыть.

И есть вещи, которых невозможно не сделать.

Примечание. Рассказ основан на реальных событиях. 30 апреля 1961 года хирург Леонид Иванович Рогозов, единственный врач Шестой советской антарктической экспедиции на станции Новолазаревская, провёл операцию по удалению аппендикса самому себе. Операция под местной анестезией длилась 1 час 45 минут. Ему ассистировали метеоролог Александр Артемьев, инженер-механик Зиновий Теплинский и начальник станции Владислав Гербович. Через две недели Рогозов вернулся к обычным обязанностям. Некоторые детали и диалоги художественно реконструированы.