Экспедиция вернулась раньше срока

Экспедиция вернулась раньше срока

Корабль «Арес-7» сел на космодроме в 3:47 утра.

На месяц раньше, чем планировалось.

Генерал Соколов смотрел на экран связи. Корабль — на месте. Шлюзы — закрыты. Экипаж — молчит.

Шесть человек. Первая пилотируемая экспедиция на Марс. Полгода туда, месяц на поверхности, полгода обратно. Триумф человечества.

И теперь — тишина.

Протокол требовал карантина.

Двадцать четыре часа. Никаких контактов. Медицинские датчики, удалённый осмотр.

Соколов сидел в командном центре. Смотрел на показатели.

Пульс — норма. Давление — норма. Температура — норма.

Все шестеро — живы. Здоровы.

Но не отвечали.

— Командир Волков, ответьте.

Тишина.

— Пилот Касьянова, ответьте.

Тишина.

— Кто-нибудь из экипажа — ответьте!

Щелчок связи. Голос — хриплый, механический:

— Мы здесь. Можем выйти?

Их выпустили через сутки.

Шестеро — худые, бледные, с одинаковыми пустыми глазами. Стояли в ряд. Не переглядывались.

Соколов подошёл к командиру.

— Алексей. Что случилось? Почему вернулись раньше?

Волков смотрел мимо него.

— Нам сказали вернуться.

— Кто сказал?

Молчание.

— Кто, Алексей?

— Марс.

Психиатры работали двое суток.

Каждого — отдельно. Тесты, опросы, сканирование.

Результаты — одинаковые.

Все шестеро помнили полёт. Посадку. Первые шаги по красной пыли.

А потом — разрыв. Три недели пустоты.

— Мы проснулись в корабле, — говорила пилот Касьянова. — Уже в пути домой. Не помню, как взлетели.

— Что последнее помните на Марсе?

Касьянова закрыла глаза.

— Песчаную бурю. Она пришла со стороны каньона. Рыжая стена. А потом... голос.

— Какой голос?

— Не знаю. Не человеческий. Но — понятный.

Записи бортовых камер — пустота.

Три недели — белый шум. Никаких данных.

Кроме одного.

Последний кадр перед помехами. Размытый, нечёткий.

Шестеро — стоят в ряд. Перед ними — что-то. Высокое. Серое. С формой, которую невозможно описать.

И глаза. Не два — больше. Смотрят в камеру.

Соколов показал снимок Волкову.

— Узнаёшь?

Командир смотрел долго. Лицо — неподвижное.

— Нет. Не помню.

— Это было там. С вами.

— Я. Не. Помню.

Через неделю — первый инцидент.

Касьянова проснулась ночью. Встала. Вышла на балкон карантинного блока.

Охрана нашла её в 4 утра. Стояла босиком на холодном бетоне. Смотрела на небо.

Прямо на Марс.

— Лена. Что ты делаешь?

— Слушаю.

— Что слушаешь?

— Они говорят. Всё ещё.

К концу месяца — все шестеро менялись.

Не ели почти. Спали мало. Говорили между собой — но не словами. Взглядами.

Психиатры разводили руками.

— Физически — здоровы. Психически... мы не знаем, как это классифицировать.

— Они опасны?

— Не похоже. Просто... другие.

Соколов пришёл к Волкову один. Без камер. Без протокола.

Сел напротив.

— Алексей. Мы знакомы двадцать лет. Ты крестил моего сына. Скажи мне — что вы нашли там?

Волков молчал. Смотрел в стену.

— Не жизнь, — сказал он наконец. — Не то, что мы называем жизнью.

— Тогда что?

— Сознание. Древнее. Очень древнее. Оно... спало. Мы его разбудили.

— Оно вас отпустило?

— Оно нас — отправило. Как посланников.

— Посланников — куда?

Волков повернулся. Впервые за разговор — посмотрел в глаза.

— Сюда. К вам. Чтобы рассказать.

— Рассказать — что?

И Волков улыбнулся. Странно. Не по-человечески.

— Что мы не одни. Что никогда не были одни. И что скоро — они придут. Познакомиться.

Соколов вышел из блока.

Ночь. Холодно. Над головой — звёзды.

И маленькая красная точка. Марс.

Он смотрел на неё долго.

Мы не одни.

Эта мысль должна была пугать.

Но почему-то — не пугала.