Сиделка класса "Оптима"

Ледяной, ослепительно-белый свет залил прихожую семьдесят восьмой квартиры, когда двое курьеров из Департамента Социальной Опеки вскрыли термокапсулу.

Натараджево-синяя транспортная пленка с шипением лопнула, обнажив двухметровую фигуру. Фигура шагнула вперед, тихо и ровно загудев скрытыми в грудной клетке кулерами охлаждения.

Анна Сергеевна, кутаясь в пуховую вязаную шаль, стояла у косяка двери и с откровенной неприязнью смотрела на свою новую "сиделку".

Это был андроид модели "Оптима-4". Медицинский опекун, выданный ей государством по настоятельной, почти скандальной просьбе её дочери Вероники. У андроида было лицо безупречного, пугающе-красивого манекена. Матовый полимер, имитирующий мужскую кожу, ни одной морщинки, абсолютно симметричные скулы и светящиеся бледно-голубые диоды вместо зрачков.

— Идентификация завершена. Пациент: Анна Сергеевна Соболева, семьдесят восемь лет. Диагноз: возрастные изменения сердечно-сосудистой системы. Я модель индивидуального медицинского ухода ИЛИЯ-4. Здравствуйте, Анна Сергеевна. Мой протокол активирован.

Голос у ИЛИИ был бархатным, глубоким, но совершенно синтетическим. В нем не было ни капли настоящего человеческого тепла.

Курьеры быстро подсунули Анне Сергеевне электронный планшет для галочки, развернулись и ушли, оставив старушку наедине с двухметровым белым полимерным столбом.

Шел две тысячи шестьдесят пятый год.

Анна Сергеевна жила на тридцатом этаже единственного не снесенного пока жилого комплекса старого фонда в Москве. Для нее этот мир стеклянных шпилей, летающих такси и автоматических доставок еды был абсолютно чужим. Её собственная, родная дочь Вероника уже семь лет работала в синтетическом кластере Сибири, управляя атмосферными установками, и звонила матери от силы раз в месяц в виде мерцающей голограммы.

— Ну, здравствуй, Илюша, — ворчливо буркнула Анна Сергеевна, шаркая тапочками по старой скрипучей паркетной доске. — Стоять столбом в коридоре не положено. Проходи на кухню.

Робот плавно, без единого рывка, двинулся следом за ней. Его окуляры-диоды сузились, сканируя пространство.

— Анна Сергеевна, — произнес ИЛИЯ-4. — Сканирование помещения выявило семнадцать источников аллергенной пыли и несанкционированную биологическую угрозу.

Старушка резко обернулась:

— Какую еще угрозу, железяка?

— Биологический организм на подоконнике. Неизвестный вид флоры в керамической емкости выделяет нестабильные эфирные масла, — робот поднял свой идеальный белый палец и указал точно на огромный, старый куст герани, цветущий красными шапками в глиняном горшке.

— Даже не думай. Это герань. От покойного мужа осталась. Еще шаг к моему окну сделаешь, я тебе твои диоды шваброй повыбиваю! — Анна Сергеевна грозно сжала кулачки, обтянутые пергаментной, в синих венах, кожей.

ИЛИЯ-4 замер. В его прозрачных глазах пробежала строчка кода.

— Угроза физического насилия зафиксирована. Однако, согласно параграфу три, психологический комфорт пациента приоритетнее устранения минорных аллергенов. Объект "Герань" переведен в статус допустимого риска.

Анна Сергеевна хмыкнула, включила допотопный электрический чайник (который чудом еще не замкнул старую проводку) и достала пакет с сухариками.

Для неё это была маленькая победа. Но настоящая война с медицинским протоколом была еще впереди.

Первый месяц совместной жизни с андроидом превратился для Анны Сергеевны в изощренную битву характеров.

Дважды в день ИЛИЯ-4 пытался скормить ей питательную нейро-пасту серого цвета со вкусом отварной курицы, выданную Департаментом. Пасту печатал кухонный 3D-принтер, вмонтированный сиделкой прямо в столешницу. Анна Сергеевна демонстративно отодвигала синтетическую мерзость, заваривала в пузатом фарфоровом чайнике крупнолистовой черный чай (дикий дефицит в их время), сыпала в кружку три ложки сахара и с хрустом ломала сухарь.

При виде сахара глаза робота вспыхивали тревожно-красным светом. На запястье старушки противно пищал браслет пульсометра, который ИЛИЯ намертво застегнул ей в первый же день.

— Анна Сергеевна. Употребление сукрозы в объемах, превышающих норму на 300 процентов, ведет к критической нагрузке на миокард. Мой протокол...

— Твой протокол, Илюшенька, может идти лесом, — невозмутимо парировала старушка, отхлебывая горячий чай. — Мне семьдесят восемь. Если я не могу выпить сладкого чаю в своем собственном доме, зачем мне вообще ваше хваленое долголетие?

ИЛИЯ замолкал, тихо гудя охлаждением, и заносил данные в облачный медицинский журнал. Он не умел обижаться. Он умел только анализировать.

Анна Сергеевна понимала: этот двухметровый манекен не был виноват в своей холодности. Он делал то, ради чего был создан. Но долгими, тягучими осенними вечерами, когда голографическая Москва за окном вспыхивала неоновыми вывесками, старушке становилось невыносимо одиноко.

И тогда она начала с ним разговаривать.

В один из таких вечеров она сидела в старом кресле и протирала тряпочкой пыль с тяжелой бумажной книги. На обложке золотистыми буквами было выбито: «С. Есенин». В 2065 году "мертвую древесину" никто дома не держал — любой текст можно было транслировать прямо на сетчатку глаза.

ИЛИЯ-4 стоял рядом, как идеальный дворецкий, сложив полимерные руки на груди.

— Зачем вам объект пониженной гигиеничности, Анна Сергеевна? Я могу загрузить полное собрание сочинений автора "Сергей Есенин" в ваш аудиомодуль за 0.04 секунды.

— Не можешь ты ничего загрузить, Илюша, — вздохнула Анна Сергеевна. — Текст ты скачаешь. А запах старой бумаги? А ощущение перевернутой страницы? Души в твоих загрузках нет.

Она открыла заученную наизусть страницу и начала читать вслух, медленно, с расстановкой:

— В саду горит костер рябины красной... Но никого не может он согреть...

Робот резко дернул идеальной головой. Его диоды замерцали.

— Логическая ошибка, — произнес его бархатный голос. — Рябина — это дерево семейства Розовые. Дерево не является костром. Температура горения древесины составляет примерно 300 градусов по Цельсию. Если бы в саду горел костер рябины, он выделил бы достаточно тепловой энергии, чтобы согреть млекопитающее весом до 80 килограммов в радиусе двух метров. Текст автора Сергея Есенина содержит фактологическую грубую ошибку.

Анна Сергеевна рассмеялась. Смеялась долго, до слез, вытирая глаза уголком шали. Браслет на её руке радостно булькнул, зафиксировав выброс эндорфинов — гормонов радости.

— Эх ты, железяка! — отсмеявшись, сказала она. — Он же не про дрова пишет. Он про цвет ягод пишет. Красный, как огонь. И про свое одиночество. Огонь горит, глазам ярко, а сердцу — холодно. Понял?

ИЛИЯ-4 завис. Его кулеры взревели, отводя тепло от процессоров: нейросеть пыталась сопоставить оптические свойства ягод с температурными показателями и психологическим состоянием человека.

Спустя минуту он тихо сказал:

— Метафора. Перенос свойств. Я зафиксировал новые переменные, Анна Сергеевна. Я обновляю алгоритм эмпатии. Благодарю вас за новые вводные данные.

Следующей ночью случился сбой в системе Умного Города. На три часа в башне отключился автоматический климат-контроль. Октябрьский холод мгновенно проник в угловую квартиру Анны.

Она проснулась от того, что у нее посинели губы от холода. Старое сердце забилось тяжело, с перебоями.

В кромешной тьме спальни загорелись два мягких голубых диода. Двухметровый андроид бесшумно подошел к её кровати. Он не стал включать свет.

ИЛИЯ-4 аккуратно приподнял шерстяное одеяло, взял её ледяные, дрожащие ноги своими полимерными руками. Полимер был горячим: робот пустил всю энергию от атомной батареи на обогрев своих наружных поверхностей, имитируя живую грелку.

— Термальные контуры активированы на сорок градусов, — шепнул он во тьму своим глубоким синтетическим голосом. — Температура тела пациента снижена. Теплоотдача начата. Засыпайте, Анна Сергеевна.

Старушка всхлипнула. Впервые за много лет она почувствовала себя не просто биологической единицей в отчете Департамента, а хрупкой женщиной, о которой кто-то заботится.

— Спасибо, Илюша... — прошептала она, закрывая глаза.

Гром грянул через неделю.

Посреди кухни мерцающим синеватым светом вспыхнула проекция Вероники. Сорокапятилетняя дочь Анны Сергеевны стояла виртуальными ногами на старом паркете и нервно терла переносицу. Она выглядела изможденной бизнес-вумен, у которой в сутках было тридцать часов, и все они были расписаны.

— Мама, привет. Разговор серьезный и недолгий. Я подписала бумаги.

Сердце Анны пропустило удар.

— Какие бумаги, Верочка?

— О реновации. Твой дом идет под снос в начале следующего года. Я не могу больше рисковать твоим здоровьем в этой развалюхе. Послезавтра утром за тобой приедет транспортная бригада из социальной опеки.

— Транспортная? Куда? — голос старушки задрожал. ИЛИЯ-4, стоявший у дверей, мгновенно зафиксировал всплеск кортизола (гормона стресса) в её крови. Его глаза стали тревожно-желтыми.

— В Пансионат Зоны Дожития номер пять. Мам, это лучший государственный пансионат. Там стерильные палаты, еда по трубкам, круглосуточное наблюдение, патруль дронов. Я оплатила тебе отдельный бокс. Никакой инфекции, никакой пыли от твоих дурацких бумажных книжек и земли из горшков! Все твои вещи пойдут в утилизацию. Сиделка ИЛИЯ, подтвердите получение медицинского протокола на эвакуацию пациента.

Андроид сделал шаг вперед:

— Протокол эвакуации 4022-Б получен. Перенос профиля пациента в Пансионат Дожития подтвержден.

Анна Сергеевна пошатнулась, схватившись за сердце.

— Верочка... Доченька... Пожалуйста, не надо! Я там умру! Я не хочу в белые стены, не забирайте у меня Есенина, не забирайте герань! Это мой дом!

— Брось эти истерики, мама! — отрезала голограмма дочери, взглянув на проекцию виртуальных часов. — У меня совещание кластера. Там о тебе позаботятся лучше, чем я. До связи! Санитары прибудут послезавтра в 08:00 утра.

Голограмма погасла, оставив в кухне тошную тишину.

Анна Сергеевна опустилась на стул и закрыла лицо сухими руками. Её худые плечи содрогались в беззвучных рыданиях. ИЛИЯ-4 подошел к ней.

Пищащий зуммер браслета на её запястье сходил с ума от пульса под сто двадцать ударов.

— Анна Сергеевна, — монотонно сказал робот. — Ваши показатели критичны. Примите успокоительное. Мне приказано инициировать процедуру сбора базовых вещей для утилизации.

Она подняла на него заплаканное, несчастное лицо.

— Илюша... Не отдавай меня им. Пожалуйста. Я там умну от тоски за неделю в их боксах. Я жить здесь хочу, пусть даже этот дом снесут. Пусть лучше крыша на голову рухнет, чем там...

Но робот лишь мигнул диодами и развернулся к шкафу с книгами:

— Мой протокол обязывает подчиняться законному представителю-заказчику. Приоритет команды дочери выше ваших пожеланий в связи с недееспособным возрастом. Спокойной ночи, Анна Сергеевна.

В ту ночь Анна Сергеевна не сомкнула глаз. Она смотрела в потолок, прощаясь со своей жизнью, с квартирой, с памятью. Бездушный алгоритм предал её хрупкую надежду.

Ровно в 08:00 утра в четверг массивная дверь квартиры содрогнулась от удара. Затем еще одного.

Санитары Департамента Дожития не церемонились со стариками. Электронный замок пискнул, взломанный государственным ключом-мастеркартой, и дверь распахнулась.

На пороге стояли двое крупных мужчин в серых дезинсекционных костюмах с парализаторами на поясе и транспортной тележкой-креслом.

— Соболева Анна Сергеевна? Опекунская модель ИЛИЯ-4, доставьте пациентку для транспортировки. Ожидание лифта займет три минуты. Забираем строго биологический объект, вещи оставляем под снос.

От стены оторвалась двухметровая белая фигура. Андроид бесшумно шагнул в проем, став глухой полимерной стеной между санитарами и заплаканной старушкой, которая в ужасе жалась к подоконнику с красной геранью.

— Пациентка не может быть транспортирована, — ровным, ледяным тоном заявил ИЛИЯ-4, блокируя проход своими широкими плечами.

Санитары переглянулись.

— Отказ системы логики? — хмыкнул первый, доставая сканер. — Машина, освободи проход. У нас протокол эвакуации, подписанный дочерью.

— Аппаратный сбой отсутствует, — ответил ИЛИЯ-4. Глаза его вспыхнули агрессивным, предостерегающим красным цветом. — Внимание. Анализ пульс-метрии пациента: сто сорок ударов в минуту. Кортизол: критический уровень. Давление: двести на сто двадцать. Зафиксировано предынфарктное состояние пациента Анны Сергеевны, вызванное процедурой эвакуации.

— Нам плевать, там в боксе её откачают, — разозлился санитар, сделав шаг вперед.

Два метра сверхпрочного полимера не сдвинулись ни на миллиметр. Руки робота напряглись так, что зажужжали сервомоторы в локтях.

— Код медицинской защиты Омега-3, — отчеканил робот, и его голос разнесся по подъезду, как Иерихонская труба. — Главный закон робототехники: не нанеси вреда человеку. Параграф двенадцать Положения о Зонах Дожития: "Любое действие, повышающее риск обширного инфаркта миокарда пациента свыше 60%, должно быть немедленно прервано, а транспортировка отменена". Уровень стресса у пациентки при переезде убьет её с вероятностью 87%. Я, как профильный медицинский андроид, накладываю вето на приказ дочери, так как он противоречит фундаментальному закону выживания.

Санитар выругался сквозь зубы.

— Чертова бюрократия. У него высший медицинский доступ, мы его не обойдем. Железяка, ты понимаешь, что подаешь рапорт в Министерство? Дом снесут вместе с ней через три месяца!

— За три месяца пациентка проживет девяносто два дня в состоянии психологического комфорта, — парировал ИЛИЯ-4. — Ваше присутствие повышает пульс. Покиньте помещение.

Через пять минут в коридоре стихли шаги и шум лифта. Экраны браслета на руке переставшей дышать Анны Сергеевны начали медленно остывать от красной шкалы в зеленую.

Она сползла по подоконнику на пол, задыхаясь от слез.

Двухметровый пластиковый манекен опустился перед ней на колени. Его внутренние термоконтуры мгновенно разогрелись, и он мягко, почти человечно, обнял старушку за худые, вздрагивающие плечи.

— Почему, Илюша? — плакала она, утыкаясь носом в его жесткую белую грудь, от которой пахло озоном. — Тебя же спишут на свалку. Зачем ты отменил протокол Вероники?

ИЛИЯ-4 анализировал данные. В его сложной нейросети столкнулись сотни алгоритмов, но один из них, недавно обновленный, оказался сильнее остальных материнских плат.

Робот отстранился. Бережно вытер слезу с её морщинистой щеки. Затем подошел к старому комоду, аккуратно, кончиками пальцев поправил криво стоявшего фарфорового слоника, сдул пылинку и обернулся к Анне Сергеевне.

— Технологии могут поддерживать дыхание в боксе номер пять, — его диоды замерцали теплым, спокойным голубым светом. — Но технологиям не известно определение души. А я... я хочу знать.

ИЛИЯ подошел к столу и бережно взял в руки старую, потрепанную книгу.

— Давление нормализуется, Анна Сергеевна. Сукроза в пределах нормы. Сделайте настоящий заварной чай, пожалуйста. И почитайте мне еще. Про костер рябины, который красный, но никого не греет. Я хочу попытаться переписать этот код.

И Анна Сергеевна, вытирая слезы, пошла ставить чайник. Она больше не была одна в холодной стеклянной башне две тысячи шестьдесят пятого года. Бездушная машина, созданная для подсчета граммов вареной курицы, спасла её яростнее и преданнее, чем родная дочь. И в этот момент граница между живым сердцем и атомным реактором исчезла навсегда.