Билет на Землю

Сорок два года — отличный возраст для тех, кто сидит в теплом офисе на Земле, глядя на зеленые парки через умное стекло. Но для шахтера глубокого бурения на астероиде Цербер-9 сорок два года означало глубокую, необратимую старость.

Игнат сидел на узкой железной койке в своей двухметровой жилой капсуле и методично, жесткой щеткой счищал с комбинезона въедливую серую пыль. Эта свинцовая пыль за пятнадцать лет вахты въелась ему в поры, навсегда сделав лицо серым, а волосы — по-стариковски белыми.

Но сегодня ни гудящие от боли суставы, ни тяжелый кашель его не волновали.

На металлическом столе, рядом со стремительно дохнущим под ультрафиолетовой лампой ростком картофеля, лежал крошечный платиновый чип.

«Билет на Землю. Класс Эконом-Медицинский. Пассажир: Игнат Ковалёв. Баланс: Оплачен».

Он шел к этому куску пластмассы пятнадцать лет. Три миллиона двести тысяч кредов. Игнат экономил на синтетическом мясе, брал третьи, самоубийственные смены в нижних забоях, штопал свой скафандр строительным скотчем. Земная гравитация уничтожает сердца тех, кто провел в невесомости больше пяти лет, поэтому стоимость билета на 90% состояла из генной терапии и медицинских компенсаторов.

Но он это сделал. Завтра утром грузовой шаттл заберет его с этого проклятого куска камня, висящего на краю Солнечной системы, домой. Туда, куда он не прилетал пятнадцать долгих лет.

Терминал связи на стене мигнул синим диодом. Игнат торопливо вытер руки о штаны и нажал сенсор приема. Пакет данных летел от Земли до Цербера-9 около двадцати минут, поэтому видеосвязь здесь была иллюзией живого общения. Это были лишь записанные сообщения.

Над столом вспыхнула голограмма. Проекция была нечеткой, с рябью статических помех, но Игнат всё равно подался вперед, жадно вглядываясь в лицо старенькой женщины, сидевшей у беленой русской печки в теплом вязаном платке.

— Игнатушка… сынок, — голос Марии Семеновны дрогнул, она поднесла сухонькую руку к глазам. — Я ж календарь-то каждый день крестиками зачеркивала. Неужто завтра вылетаешь? Господи, дожила… Дождалась кровиночку.

Она счастливо, по-молодому рассмеялась и повела камерой планшета в сторону стола, укрытого накрахмаленной скатертью. На столе высилась гора румяных, обжигающе-горячих даже на вид пирожков.

— С капустой напекла! И яблок купила, антоновки, как ты любишь. Завтра еще напеку, чтоб к твоему приезду свеженькие были. Ты там совсем, поди, одичал без зелени, на камнях-то своих? Сынок… Илюша… ты только лети осторожно. Я на крыльцо выйду встречать. Я за тебя кому угодно горло перегрызу, кровиночка моя, только долети целым.

Голограмма моргнула и растаяла в воздухе, оставив после себя оглушительную тишину космической базы.

Игнат, суровый двухметровый мужик, ворочающий тонны руды в невесомости, сидел, закрыв лицо огромными мозолистыми ладонями, и беззвучно, тяжело плакал. Пахло железом, машинным маслом и кислородом из фильтров, но ему казалось, что прямо здесь, в этой железной банке, невыносимо, до боли пахнет печеной антоновкой.

Внезапно тишину модуля разорвал ревущий, бьющий по барабанным перепонкам вой аварийной сирены.

Свет в коридоре сменился на тревожный красный. Игнат вскочил, на автомате хватая магнитные ботинки и респиратор.

Он выскочил в общежитейский полукруглый коридор. У бронированного стекла жилого отсека 4-Б, соседствующего с его каютой, на коленях стоял двадцатипятилетний Максим — молодой техник шестого бура. Максим колотил кулаками по непробиваемому смарт-стеклу и дико кричал.

За стеклом, в освещенной красным светом герметичной каюте, металась Катя, его молодая жена. Она прижимала к груди четырехмесячного младенца. Над дверью электронное табло бесстрастно отсчитывало время красными цифрами: «01:50:00».

— Макс! Что случилось?! — Игнат схватил парня за плечи, оттаскивая от стекла.

— Пробой компрессора! — захлебываясь слезами и кашлем, заорал Максим. — Главный контур жизнеобеспечения сгорел! Переборки закрылись автоматически, чтобы весь блок не разгерметизировался. Катя там! И Васька! У них воздуха на два часа осталось!

— Спокойно. Вызывай аварийного дрона с орбитального склада. Там есть запасные генераторы смеси, — скомандовал Игнат, активируя наручный терминал соседа.

Система Корпорации бесстрастно высветила на экране меню заказа:

«Экстренная доставка генератора Р-7. Аварийный тариф. Стоимость оборудования и орбитального дрона: 3 200 000 кредитов. Введите чип оплаты».

Максим рухнул на колени прямо на железный пол, вцепившись пальцами в волосы.

— У меня нет… Вы слышите, у меня ноль! И кредит закрыт до конца пятилетки! У меня нет трех миллионов! Игнат Григорьевич, умоляю, помогите! У Васьки легкие еще маленькие, он там задохнется первым! Катя!

Парень снова бросился к стеклу, рыдая и царапая бронированный пластик. За стеклом плачущая девушка губами произносила что-то, прижимая сверток к груди.

Игнат замер в красном свете аварийных ламп. Три миллиона двести тысяч кредитов.

Он медленно опустил руку в глубокий карман комбинезона. Там лежал жесткий платиновый чип. Его Билет на Землю. Его спасение от смерти в пылевых рудниках. Если он отдаст его сейчас — он больше никогда в своей жизни не соберет такую сумму. Через пару лет сердце просто не выдержит забоя. Отдать этот кусок пластика означало умереть на Цербере-9. Означало никогда не увидеть маму. И никогда не попробовать яблочный пирог.

Он закрыл глаза. В темноте вспыхнула голограмма морщинистого, родного лица: «Чужой беды не бывает, Игнатушка. Я тебя человеком растила, а не медведем жадным».

Игнат открыл глаза. Шагнул к терминалу связи, оттесняя воющего на полу отца.

Молча достал из кармана платиновый чип.

Вставил в слот экстренной оплаты.

— Авторизация принята. Баланс чипа обнулен, — равнодушно сообщил механический женский голос системы. — Доставка генератора Р-7 инициирована. Прибытие дрона через 4 минуты 12 секунд. Разгерметизация отсека для монтажа разрешена.

Красные цифры таймера смерти мигнули и погасли. В отсек с шипением начал поступать свежий кислород.

Максим, не веря своим ушам, медленно поднял глаза на старого шахтера. Парень бросился ему в ноги, обхватил тяжелые магнитные ботинки, рыдая в голос, целуя грязный комбинезон так, как целуют святые мощи.

— Подвинься, сопляк, — глухо, севшим голосом сказал Игнат. Ловко вытащил пустой, обесцененный пластиковый чип из терминала. Сунул в карман и ушел в свою каюту.

Он запер дверь. Сел на койку в темноте.

Достал коммуникатор. Включил запись видеосообщения для Земли. Но камера почему-то не могла сфокусироваться — ей мешали его собственные слезы. Он переключил на текстовый ввод.

Набрал несколько фраз. Пальцы дрожали.

«Мама. Прости. Я всё потерял. Меня оставили на Цербере навсегда по контракту. Я не приеду. Съешь пирожок за меня».

Нажал «Отправить».

Затем двухметровый мужчина уткнулся лицом в жесткую подушку своей казенной койки и завыл от невыносимой, разрывающей грудную клетку боли.

Прошло полгода.

Шесть месяцев серой, тяжелой пыли, смешанной со свинцом и отчаянием. Игната перевели в грузовой док: медкомиссия признала его сердце негодным для работы на нижних горизонтах бурения. Теперь он каждый день встречал транспортные шаттлы, сгружая контейнеры с сублимированной едой.

Каждый день он смотрел, как отстыковываются и уходят на Землю пассажирские модули, унося техракторов и начальство домой.

За все полгода Мария Семеновна не ответила ему ни разу. Связь молчала. Это было больнее, чем работа в забое: Игнат думал, что сердце матери просто не выдержало такого разочарования, что она слегла или, того хуже, тихо угасла от тоски в своем пустом доме под Рязанью.

В тот октябрьский вторник на Цербер-9 сел очередной грузопассажирский шаттл эконом-класса. Самый дешевый, долгий рейс, где люди летели в анабиозе по три месяца, экономя на кислороде.

Игнат стоял у посадочного рукава с электронным планшетом, принимая груз. Лязгнули пневматические замки. Откинулся тяжелый металлический пандус.

Из темного нутра корабля гуськом потянулись сонные, бледные новые контрактники в дешевых рабочих робах.

Игнат ставил галочки, не поднимая глаз от экрана.

— Эй, большой, а ну доложи, где тут принимают переселенцев на пмж? — раздался сверху строгий, дребезжащий голосок.

Игнат замер. Планшет вывалился из его огромных рук и с глухим стуком ударился о железную палубу.

По трапу медленно, держась за поручни, спускалась маленькая, сухонькая фигура в мешковатом, не по размеру большом защитном комбинезоне эконом-класса, списанном со складов Корпорации. Фигура остановилась перед замершим шахтером.

Дрожащими руками стянула с головы тяжелый стеклянный шлем.

Из-под шлема выбились редкие седые пряди. Лицо было бледным от страшных перегрузок, глаза слезились, но морщинки вокруг них лучились абсолютным, несокрушимым, не подвластным никаким законам физики материнским упорством.

— Мама... — Игнат рухнул на колени прямо в техническую смазку и свинцовую пыль посадочного дока. Он уткнулся лицом в её мешковатый скафандр, обнимая худые ноги, и зарыдал, как маленький мальчик, потерявшийся в торговом центре.

— Господи... Мама... Как ты здесь? Как?

Она ласково, тяжело дыша от непривычного воздуха, потрепала его по жестким, выбеленным пылью волосам.

— А как же мне быть, дураку ты моему? Если гора не идет, так я сама прилетела. А кому мне этот дом в Рязани нужен, если кровиночки моей там нету? Продала домишко-то. Да билет в один конец и купила. Там еще на комнатку тут у вас хватит. Выживем, сынок. Главное, что живой.

Мария Семеновна свободной рукой полезла в плотный герметичный рюкзак на поясе.

— Вставай, Игнатушка. Чего на коленках стоишь в грязи такой? Держи вот.

Она протянула сыну прозрачный термоконтейнер. Внутри, в настоящей, влажной, черной земной почве крепко сидел зеленый, упругий, фантастически живой росток.

— Это яблоня. Антоновка, сынок. Тут у вас лампы светлые, посадим в тепло, вырастет. А пока... — старушка достала из бокового кармана скафандра скомканный пищевой пакет. — Пошли чайник ставить, ирод. Пирожков я тебе привезла. Всю дорогу берегла.

Игнат осторожно, как самую великую драгоценность во Вселенной, взял контейнер с яблоней. В другой руке он сжимал сухую, мозолистую теплую ладонь Марии Семеновны.

Они шли по железному, мертвому коридору астероида Цербер-9, но Игнату казалось, что он шагает по мягкой, весенней рязанской траве, и что впереди, за металлическими дверьми его каюты, их ждет не старость в рудниках, а самая настоящая, бесконечная, полная солнца земная жизнь. Вернее сказать... любовь. Табернакаль, которая может перелететь космос просто потому, что сын по ней соскучился.