Мир на ладони и чужие секреты в окнах двенадцатых этажей

Мир на ладони и чужие секреты в окнах двенадцатых этажей

Железо на морозе пахнет иначе. Острее. Словно кровь, которую лизнул на морозе.

Я стоял у основания башни, задирая голову вверх. Семьдесят метров. Двести ступеней вертикального ада, обледенелых, скользких, звенящих от ветра. Моя «Матрона» — старенький КБ-405 — сегодня выглядела особенно мрачной. Фермы покрылись инеем, стрела чуть подрагивала, словно от озноба. Внизу, в грязи котлована, суетились муравьи в оранжевых касках, но здесь, у первой ступени, я был один.

— Ну, здравствуй, старая, — буркнул я, хватаясь за ледяной поручень варежкой.

Она ответила гулким стоном металла где-то в районе поворотного круга. Механизм, остывший за ночь, сопротивлялся. Мне, честно говоря, тоже.

Подъем — это отдельная религия. Ты не просто лезешь по лестнице, ты выжимаешь из себя землю. С каждой пролетной площадкой воздух становится разреженнее, звуки города глохнут, превращаясь в монотонный гул. На сороковом метре начинает ныть колено — старая память о падении в девяносто восьмом. На шестидесятом — перехватывает дыхание, и пар вырывается из рта рваными клубами.

Я добрался до кабины, откинул люк и ввалился внутрь, как космонавт в шлюз. Внутри пахло графитовой смазкой, старым поролоном сиденья и вчерашним куревом. Мой мир. Два на два метра.

Первым делом — включить «печку». ТЭНы затрещали, разгоняя ледяной воздух. Я стянул варежки, потер руки и положил их на контроллеры. Левый — поворот и тележка. Правый — грузовая лебедка. Мои удлинители рук.

— Проверка связи. Семёныч, прием, — я нажал кнопку тангенты. Рация, перемотанная синей изолентой (нет ничего в мире надежнее синей изоленты), чихнула статикой.

— На связи, Петрович! — голос Семёныча прорвался сквозь треск. — Давай вира помалу, бадью надо перекинуть на второй корпус.

— Принял. Вира.

Щелчок линейного контактора где-то за спиной — как выстрел пистолета. Двигатели взвыли, набирая обороты. Пол под ногами дрогнул. Мы проснулись.

Работа крановщика — это на восемьдесят процентов ожидание и борьба с инерцией, и только на двадцать — само перемещение груза. Люди снизу думают, что мы просто двигаем рычаги. Они не знают, что кран — это гигантский маятник. Ты не можешь просто остановить многотонную плиту. Ты должен почувствовать её инерцию, сыграть на опережение, дать «контрток» за секунду до того, как она окажется в точке.

Я переносил пачки арматуры, слушая, как ветер начинает посвистывать в щелях кабины. Анемометр — прибор с лопастями на макушке крана — пока молчал, но я чувствовал: погода портится. «Матрона» скрипела на поворотах, левый редуктор подвывал. Надо бы механику сказать, да толку… Скажет: «Работает? Не лезь».

В паузах, когда монтажники внизу возились со стропами, я смотрел в окна.

Дом напротив, новенькая высотка из бежевого кирпича, стоял так близко, что я мог бы, наверное, дотянуть стрелу до балконов. Двенадцатый этаж был как раз на уровне моей кабины.

Для меня это был гигантский телевизор с десятком каналов.

В третьем окне слева лысый мужик в майке-алкоголичке жарил яичницу, размахивая лопаткой, как дирижер. В угловом окне молодая пара клеила обои — парень орал, девушка плакала. Я видел это без звука, но сценарий был ясен: криво наклеили первый лист.

А в окне прямо по курсу жила Девочка.

Ей было лет семь. Я видел её почти каждую смену. Обычно она сидела за уроками или играла с рыжим котом. Сегодня она была одна. Наряжала елку. Я достал бинокль — старый армейский, с поцарапанной линзой. Девочка вешала на пластиковые ветки блестящие шары. Гирлянда, судя по всему, была старая, китайская — я видел, как она мигает, то и дело гаснет, и девочка дергает шнур.

— Петрович! Не спи! Майна! — рявкнула рация.

— Не сплю. Майна, — буркнул я, откладывая бинокль.

К трем часам дня небо налилось свинцом. Ветер ударил внезапно, как хулиган из-подворотни. Кабину качнуло. Анемометр истерично запищал — порывы до двенадцати метров в секунду.

— Семёныч, ветер крепчает! — крикнул я. — Парусность большая, арматуру крутит!

— Давай крайний подъем и шабаш! — отозвался бригадир.

Кран стонал. Металл, уставший от десятилетий нагрузок, жаловался на каждое движение. Когда я поворачивал стрелу против ветра, двигатели выли на пределе, а стрела изгибалась, как удочка.

Я закончил подъем, завел каретку к основанию и поставил контроллеры в «нуль». По инструкции, при таком ветре кран нужно ставить на «флюгер» — растормаживать поворотный механизм, чтобы стрела сама вставала по ветру и не сломалась.

Я нажал педаль тормоза, снимая блокировку. Кабину плавно потянуло вправо. Я достал термос, открутил крышку. Горячий пар с запахом шиповника ударил в нос.

И тут я увидел дым.

Он сочился из той самой форточки на двенадцатом этаже. Тонкая серая струйка, которую ветер тут же разрывал в клочья.

Я схватил бинокль.

Елка полыхала. Дешевая пластмасса горела весело, ярко. Огонь уже лизал шторы. Девочка металась по комнате. Я видел, как она подбежала к двери, дернула ручку — заперто. Видимо, родители закрыли снаружи. Она бросилась к окну, колотила по стеклу маленькими кулачками. Кот сидел на шкафу, выгнув спину.

— Твою мать… — прошептал я. Термос выпал из рук, кипяток плеснул на ботинки, но я не почувствовал.

Я схватил телефон. Пальцы в масле скользили по экрану. Связи нет. На высоте иногда ловит хуже, чем в подвале, особенно в шторм.

— Семёныч! Семёныч! — я заорал в рацию. — Пожар в доме напротив! Двенадцатый этаж! Вызывай 01!

В ответ — только треск и шипение. Помехи. Или аккумулятор сел на морозе.

Я посмотрел вниз. Строители уже ушли в бытовки греться. Двор пустой. Никто не видит. Дым валил сильнее, в комнате уже было черно. Девочка прижалась лицом к стеклу. Я видел её глаза. Огромные, черные от ужаса.

Через пять минут она задохнется.

Я ударил кулаком по панели приборов. Думай, Петрович, думай. Сирена? У крана есть сирена, но в такой ветер её звук снесет в сторону промзоны, жильцы за стеклопакетами не услышат.

Свет.

У меня есть поворотный прожектор на стреле. Мощный, галогеновый.

Я щелкнул тумблером. Луч разрезал сумерки. Я направил его в окно. Поморгал. Раз, два, три. Девочка закрылась руками от света, но внизу, во дворе дома — никого. Всем плевать. Все смотрят в свои телефоны или телевизоры.

Надо привлечь внимание. Громко. Очень громко.

Я посмотрел на гак. На нем висела пустая «туфелька» — двухтонная стальная бадья для бетона.

Ветер бил в боковое стекло, свистел, как соловей-разбойник. Анемометр показывал пятнадцать метров. Работать запрещено категорически. Кран может просто опрокинуться.

— Прости, Матрона, — прошептал я. — Сейчас будет больно.

Я вдавил педаль тормоза поворота, фиксируя кран. Кабину затрясло. Ветер пытался развернуть стрелу, металл скрежетал зубами. Я плавно толкнул левый контроллер.

Вира каретку. Майна гак.

Стрела пошла влево, борясь с ветром. Двигатели взвыли так, что заложило уши.

— Давай, родная, давай, — уговаривал я железо.

Бадья раскачивалась на ветру, описывая дугу в пять метров. Мне нужно было попасть ею не в окно — упаси бог, убью ребенка осколками, — а в бетонное ограждение лоджии. Или в стену рядом.

Расстояние — тридцать метров. Ветер боковой, порывистый. Амплитуда раскачки бешеная.

Я чувствовал себя снайпером, у которого вместо винтовки — стотонная махина, готовая рухнуть.

Я подвел стрелу. Бадья летела к дому.

— Рано! — крикнул я сам себе и дернул контроллер назад, гася инерцию.

Бадья пролетела в метре от стекла. Девочка отшатнулась.

Второй заход. Я дождался паузы между порывами. Ветер ударил в спину крана, помогая мне. Я отпустил тормоз каретки, позволяя бадье скользнуть вперед.

УДАР.

Грохот был такой, что я услышал его сквозь вой ветра и двойные стекла кабины. Бадья врезалась в кирпичную кладку лоджии этажом ниже пожара. Посыпались осколки кирпича, штукатурка.

Сработало.

В окне ниже зажегся свет. На балкон выскочил мужик в трусах, дико озираясь.

Я начал моргать прожектором. Свет — в окно девочки. Свет — на мужика. Свет — в окно.

Мужик задрал голову. Увидел дым. Увидел мою бадью, висящую рядом. Он исчез в квартире.

Я видел, как он выскочил обратно уже с телефоном у уха.

Я обессиленно откинулся на спинку кресла. Руки дрожали так, что пальцы выбивали дробь на пластике контроллеров.

Но это был еще не конец. Кран стоял поперек ветра. Нагрузка на башню была критической.

— Теперь домой, — прошептал я. — На флюгер.

Я убирал стрелу, и это были самые длинные две минуты в моей жизни. Ограничитель грузоподъемности орал, предупреждая о риске опрокидывания. Меня швыряло в кабине, как горошину в банке.

Когда я наконец развернул «Матрону» по ветру и застопорил ход, внизу уже мигали синие маячки.

Я взял бинокль. Дверь в комнату девочки выломали. Пожарный в каске подхватил её на руки, закутал в одеяло. Кота сунул за пазуху другой. Огонь заливали пеной.

Жива.

Я выключил прожектор. В кабине стало темно, только светились зеленые огоньки приборов да красная лампа аварийной защиты.

Я сидел так минут двадцать. Просто слушал, как воет ветер и как постепенно остывают, потрескивая, перегретые редукторы. Мы выстояли. Оба.

Спуск был тяжелым. Ноги были ватными, не слушались. Ветер пытался оторвать меня от лестницы, швырял в лицо ледяную крошку.

Внизу меня ждал мастер участка.

— Ты что творишь, Петрович?! — заорал он, перекрикивая ветер. — Ты зачем кран гонял в шторм? Ты знаешь, что ОГП все записал? Штраф тебе! Премии лишу! Уволю к чертям!

Он орал, брызгал слюной, тыкал пальцем в сторону изуродованного балкона соседнего дома.

Я не ответил. Достал пачку «Примы», попытался закурить. Спичка ломалась в пальцах.

Мастер вдруг замолчал. Посмотрел на мои трясущиеся руки. Потом на дом. Пожарные уже сворачивали рукава. Кто-то из жильцов показывал пальцем вверх, на мою «Матрону», застывшую в небе черным крестом.

— Ладно, — буркнул мастер уже тише. — Пиши объяснительную. Что ветром сорвало стопор. Понял? Ветром.

Я кивнул.

Затянулся горьким дымом. Посмотрел на двенадцатый этаж. Окно было темным, разбитым, закопченным. Но там никого не было. И это было главное.

— Пошли, — сказал мастер. — Чаю налью. С коньяком.

Я поправил воротник бушлата и пошел за ним, хлюпая грязью. Завтра ветер стихнет. Завтра опять двести ступеней вверх. Вира помалу.