Шуба на паркете

Шуба на паркете

Первое, что почувствовала Елена, открыв глаза, — это запах. Пахло не её дорогим кондиционером для белья и не остатками вчерашних духов, а чем-то пыльным, сладковатым и лекарственным. Корвалолом и старой бумагой. Так пахнет в библиотеках, где годами не открывали окна, или в квартирах очень одиноких старушек.

Голова гудела так, словно внутри кто-то методично бил молоточком по вискам. Елена попыталась пошевелиться, но тело затекло. Спину холодило. Она лежала на полу. Под щекой ощущался жесткий ворс ковра, а прямо перед носом, в сантиметре от ресниц, стояла ножка тяжелого дубового стола, вырезанная в виде львиной лапы.

— Господи, — прохрипела она пересохшими губами.

События новогодней ночи были скрыты плотным туманом. Она помнила бой курантов, помнила, как открывала шампанское в одиночестве, глядя на свое отражение в темном окне. Помнила, как стало невыносимо жалко себя — сорокадвухлетнюю, разведенную, с ипотекой и этой дурацкой, безумно дорогой шубой, купленной в кредит назло бывшему мужу. А потом? Провал.

Елена приподнялась на локте. Комната была чужой. Высокий потолок с лепниной, сервант, забитый хрусталем, на стене — ковер с оленями, какие вешали еще при Брежневе. И холод. Жуткий сквозняк тянул откуда-то слева.

Она повернула голову и замерла. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле.

Рядом с ней, на том же ковре, лежала женщина. Сухонькая, маленькая, в фланелевом халате в мелкий цветочек. Её седые волосы, обычно собранные в строгий пучок, разметались по полу. Глаза были закрыты. Лицо казалось неестественно бледным, почти синим в утреннем свете.

Это была Нина Павловна. Соседка снизу. Та самая «мымра» и «интеллигенция в пятом поколении», которая регулярно делала Елене замечания за слишком громкий стук каблуков.

— Нина Павловна? — шепотом позвала Елена. Голос сорвался на писк.

Соседка не ответила. Только теперь Елена заметила, что поверх них обеих наброшено что-то тяжелое, темное, меховое. Её шуба. Та самая норка цвета «черный бриллиант», за которую ей платить еще два года. Шуба укрывала их, как огромное одеяло, рукава раскинулись в стороны, воротник прикрывал шею старушки.

Елена, преодолевая тошноту и головокружение, потянулась к руке соседки. Пальцы Нины Павловны были ледяными. «Умерла», — обожгла мысль. «Я её убила? Или мы обе умерли?»

Вдруг веки старушки дрогнули. Она издала тихий, мучительный стон. — Воды... — еле слышно прошелестело с пола.

Елена подскочила, забыв про головную боль. Ноги путались в полах шубы. Она метнулась на кухню — благо, планировка квартир в их доме была одинаковой. Нашла чашку, набрала воды из крана, расплескивая её на ходу, вернулась в комнату.

— Нина Павловна, пейте, вот, — она приподняла голову соседки. Та пила жадно, стуча зубами о край чашки.

— Холодно, — прошептала старушка.

— Сейчас, сейчас я скорую вызову, — Елена шарила по карманам шубы в поисках телефона. Слава богу, он был там. Три пропущенных от мамы, пять смс-рассылок от магазинов. Время — 11:15 утра.

Гудки шли бесконечно долго. Пока диспетчер задавала вопросы, Елена осматривала комнату, пытаясь понять, что произошло. Балконная дверь была распахнута настежь. Стужа с улицы выстудила квартиру до состояния морозильника. На полу, рядом с ними, валялась миска с оливье — перевернутая, салат растекся по паркету уродливой кляксой. И мандариновая кожура. Много кожуры.

— Что случилось? — спросила она, когда вызов приняли. — Нина Павловна, почему мы на полу?

Соседка открыла глаза. В них, обычно строгих и колючих, сейчас стояли слезы боли. — Я упала, — выдохнула она. — Вечером. Пошла закрывать балкон... Поскользнулась. Нога... Хрустнуло так страшно. Встать не смогла. Телефон на тумбочке, а я — здесь.

Елена перевела взгляд на тумбочку. Метрах в трех. Недосягаемое расстояние для человека со сломанной шейкой бедра.

— А я? — Елена с ужасом ждала ответа. — Как я здесь оказалась?

— Ты пришла... уже ночью, — Нина Павловна попыталась улыбнуться, но вышла гримаса боли. — Стучала так, что я думала, дверь вынесешь. А она не заперта была. Я же ждала социального работника днем, она продукты приносила, а я, старая дура, за ней не щелкнула замком...

Память Елены услужливо подкинула картинку: она стоит перед дверью соседки с миской салата в одной руке и бутылкой водки в другой. Ей тогда казалось, что это гениальная идея — пойти и помириться с «мымрой», поздравить её, одинокую, показать свою широту души.

— Ты вошла, — продолжила Нина Павловна, делая паузы между словами. — Пьяная... веселая. Кричала: «С Новым годом, соседушка!». Я тебе кричу снизу: «Помоги, упала», а ты...

Елена закрыла лицо руками. Стыд был горячее, чем кипяток. — Что я сделала?

— Ты сказала: «О, Нина Пална, вы уже отмечаете? На полу? Оригинально! Я с вами!». Плюхнулась рядом. Я просила телефон дать, а ты смеялась. Говорила: «Никаких телефонов, только живое общение». Начала мне мандарины чистить. Пихала мне дольку в рот... А потом сказала, что дует. И что я замерзну в своем халатике.

Елена посмотрела на шубу. На дорогой, блестящий мех, который сейчас лежал на грязном полу, в пятнах майонеза.

— Ты сняла шубу, — тихо закончила соседка. — Укрыла меня. Обняла, как подушку. И уснула. Я пыталась тебя разбудить, толкала, но ты... мертвым сном. Но знаешь, Леночка...

В прихожей раздался звук домофона. Скорая.

Врачи вошли в квартиру, не разуваясь, принеся с собой запах улицы и резины. Врач, высокий мужчина с усталыми глазами, быстро осмотрел Нину Павловну. Ощупал ногу, задал пару вопросов.

— Классика, — констатировал он. — Шейка бедра. Носилки нужны.

Он перевел взгляд на Елену, которая стояла у стены, прижимая к груди свою пострадавшую шубу. — Вы родственница? — Соседка, — буркнула Елена. — Вам повезло, бабуля, — сказал врач, обращаясь к Нине Павловне, пока фельдшер готовил укол. — Если бы не ваша соседка, мы бы вас сейчас с гипотермией везли. Или вообще бы уже не везли. Окно нараспашку, на улице минус пятнадцать ночью было. За двенадцать часов на полу в одном халате вы бы просто замерзли насмерть.

Елена подняла глаза. Врач кивнул на шубу: — Натуральная? Греет хорошо. Фактически, термоодеяло. Вы её собой согрели.

Нину Павловну грузили на носилки. Она была маленькой и легкой, как ребенок. Когда её проносили мимо Елены, она вдруг выпростала руку из-под казенного одеяла и ухватила Елену за край свитера. Пальцы были слабыми, но цепкими.

— Лена, — прошептала она. — Шубу... почисти. Она хорошая. Спасла она меня. — Да черт с ней, с шубой, — у Елены предательски защипало в глазах. — Нина Павловна, я поеду с вами. В больницу. Вам же там... нужно будет что-то. Воды, памперсы, я не знаю. — Не пустят, — покачал головой врач. — Приезжайте завтра. В седьмую травму.

Дверь захлопнулась. Елена осталась одна в пустой квартире соседки. Тишина снова навалилась на уши, но теперь она не была пугающей.

Она посмотрела на пол. На пятно от салата. На мандариновые корки, разбросанные, как желтые цветы по снегу. На свою шубу. Норка свалялась, подкладка была в чем-то липком. Еще вчера Елена устроила бы истерику из-за пятнышка на манжете. Она платила за эту вещь ползарплаты каждый месяц, отказывая себе во всем, чтобы доказать бывшему, коллегам, самой себе, что она «статусная женщина».

А сейчас она подняла шубу, встряхнула её и криво усмехнулась.

— Ну что, — сказала она вслух, обращаясь к львиной лапе стола. — Оказывается, ты не просто тряпка за двести тысяч. Ты — средство спасения.

Елена нашла швабру в ванной. Тряпку. Набрала ведро воды. Голова все еще раскалывалась, но это было неважно. Она мыла пол в квартире чужой старухи первого января, ползая на коленях, и чувствовала себя удивительно живой.

Она представляла, как завтра купит нормальной еды — куриный бульон, наверное, нужен? — и поедет в больницу. Нина Павловна ведь совсем одна. У неё никого нет. И у Елены никого нет. Точнее, не было.

Когда пол заблестел, Елена закрыла балконную дверь. В квартире сразу стало тише и уютнее. Она подобрала с тумбочки очки Нины Павловны, протерла их краем свитера и положила на видное место. Чтобы, когда хозяйка вернется, она сразу их нашла.

Выходя, Елена бережно повесила шубу на руку. В химчистку сдать — и будет как новая. А если пятно не отойдет — да и плевать. Главное, что этой ночью шуба выполнила свое главное предназначение. Не украсила, а согрела.

Елена захлопнула дверь, проверила, заперт ли замок, и пошла к себе наверх. Звонить маме. Мама звонила три раза, волновалась. Надо сказать ей, что всё хорошо. Что Новый год начался странно, стыдно, но... правильно.