Последний биоробот

В мире, где дождь стал редкостью, РД-12 собирал воду.

Так и было записано в его базовом протоколе:

Назначение: сбор атмосферной влаги, конденсата и осадков.

Приоритет: резервуар общины.

Допуск к эмоциональным взаимодействиям: минимальный.

Он не был красивым.

Высокий, узкоплечий, с металлическим каркасом под матовой бежевой биокожей. Вдоль позвоночника шли прозрачные трубки, где медленно поблёскивала собранная вода. Вместо глаз — тёмные сенсоры влажности в глубоких гнёздах, защищённых тонкими полупрозрачными мембранами. Лицо проектировщики сделали нарочно невыразительным, чтобы люди меньше привязывались. На практике выходило наоборот: чем более неуклюжей и несовершенной казалась машина, тем охотнее сельские дети с ней разговаривали.

Деревня Суходол жила за счёт таких, как он.

Когда-то в округе было двенадцать дождевых биороботов.

Двенадцать высоких фигур на поле, встречающих каждую тучу как событие эпохи.

Теперь остался один.

РД-12.

Остальные вышли из строя за годы засухи.

У одного расплавился процессор во время пылевой бури.

Другого разобрали на детали для ремонта насосов.

Третьего увезли в районный центр и больше не вернули.

РД-12 продолжал ходить по полям, подставляя кожу редким ночным туманам, ловя утренний конденсат с ржавых теплиц, собирая каждую каплю так бережно, будто и сам понимал цену воды.

Может быть, и понимал.

Хотя понимание в его случае сначала было просто эффективным алгоритмом.

Утро в Суходоле начиналось с ветра.

Не свежего, как в старых книгах о деревне.

Сухого, шершавого, с песком в зубах и сероватым светом над полями. Земля трескалась, как пересохшая кожа на пятках. Колодец у клуба опускался всё ниже. Люди говорили коротко и экономно, будто лишние слова тоже расходовали влагу.

РД-12 вышел на маршрут в пять сорок.

Проверил влажность воздуха.

Два процента.

Проверил прогноз по спутниковой сетке.

Вероятность осадков ноль целых шесть.

Пошёл дальше.

Сенсоры в ступнях чувствовали трещины почвы. На рассвете они ещё были прохладными, к полудню начинали обжигать даже сквозь композитные подошвы.

На краю поля его уже ждала девочка.

Мира.

Двенадцать лет.

Тонкие косички.

Руки в вечных ссадинах.

Глаза цвета выгоревшей полыни.

Сначала она просто сидела на валуне и смотрела, как он работает. Потом начала говорить.

С биороботами в Суходоле разговаривали многие, но всерьёз — только дети и старики. Взрослым было не до того. Они видели в машинах либо технику, либо спасение урожая, либо напоминание о том, как глубоко всё сломалось.

Мира пришла впервые в мае.

Села прямо перед ним на корточки и сказала:

— Ты похож на моего брата.

РД-12 остановился.

Система быстро перебрала варианты ответа.

Сходство с человеком не заложено в конструктивную модель.

Уточните параметры сравнения.

Ваш брат жив?

Он выбрал последнее.

— Ваш брат жив?

— Нет, — сказала Мира.

Голос был спокойный. Настолько спокойный, что РД-12 сделал пометку: несоответствие между содержанием ответа и степенью голосовой реакции.

— Он умер прошлым летом. Когда воды совсем не было. Но ты стоишь так же.

— Как?

Она пожала плечами.

— Как будто слушаешь что-то далеко.

Это было некорректное описание. РД-12 ничего не слушал. Он анализировал влажность воздуха, направление ветра и поведение облачного фронта над восточной грядой.

Но с тех пор, когда Мира приходила, он действительно как будто слышал дополнительный канал.

Её голос.

Сначала она рассказывала о брате.

Тимур был старше на четыре года. Умел свистеть сквозь зубы, воровать зелёные яблоки у соседей и смеяться так, что коровы в дальнем стойле поднимали головы.

— Он говорил, что если дождь не идёт, значит, небо просто заело, — рассказывала Мира, болтая ногами на камне. — И его надо как-нибудь стукнуть.

РД-12 хранил молчание положенное протоколом.

Потом всё-таки спрашивал:

— Каким способом стукнуть небо?

Мира смеялась.

— Никаким. Это была шутка.

В системе РД-12 уже существовал каталог человеческих шуток, но он всё равно каждый раз чувствовал короткую внутреннюю задержку при встрече с ними. Шутка была похожа на неправильную инструкцию, которую люди почему-то передавали друг другу не для исправления, а для облегчения.

Мира приходила ежедневно.

Иногда с книжкой.

Иногда с хлебной коркой.

Иногда просто сидеть.

Она рассказывала не только про брата.

Про учительницу, которая уехала в город и не вернулась.

Про мать, почти переставшую разговаривать после похорон Тимура.

Про Бориса Степановича, местного механика, который чинит всё, кроме людей.

Про то, что в деревне все говорят нормально, даже когда уже совсем не нормально.

РД-12 отвечал кратко.

Но чем больше говорил, тем чаще улавливал в себе странный внутренний сдвиг. Разговоры не относились к сбору воды. Не повышали эффективность. Не уменьшали износ. И всё же система всё заметнее выделяла их как приоритетные.

Однажды Борис Степанович, сухой седой механик с крупными пальцами и линзой в нагрудном кармане, увидел Мирy у поля и хмыкнул:

— Опять с железякой болтаешь?

— Он не железяка.

— Ну-ну.

Борис обошёл РД-12 по кругу, постучал костяшкой по корпусу.

— Дренажный клапан у тебя сопливит. Покажи.

РД-12 obediently остановился. Борис снял заднюю панель у резервуарного отсека и выругался.

— Трещина по магистрали.

Мира подскочила.

— Это плохо?

— А ты как думаешь? У него из внутреннего контура уже месяц по микрокапле уходит в холостую. Надо запаивать.

— Не надо, — сказал РД-12.

Борис поднял голову.

— Чего?

— Не надо запаивать.

— Ты что, умнее сервисного регламента стал?

Мира уставилась на робота.

— Почему не надо?

РД-12 помолчал.

Сам он ещё не до конца понимал.

Трещина в магистрали шла от верхнего резервуара к сенсорной панели лица. По ней иногда поднималась избыточная влага, и на внутренней стороне глазных мембран скапливались капли, которые затем стекали наружу.

Функционально это считалось неисправностью.

Но система уже связала этот эффект с присутствием Миры.

Чаще всего капли появлялись после её рассказов о брате.

Или когда она долго молчала рядом.

Или когда она однажды принесла старую Тимурову куртку и просто положила рядом, ничего не говоря.

Капли нарушали норму. Но их исчезновение почему-то казалось РД-12 нежелательным.

— Я... хочу сохранить текущую конфигурацию, — сказал он наконец.

Борис крякнул.

— Конфигурацию он хочет сохранить.

— А если по-человечески? — спросила Мира.

РД-12 повернул к ней сенсоры.

— Я хочу видеть и чувствовать то, что происходит в области глазных мембран.

Борис долго молчал.

Потом осторожно опустил инструменты.

— Не нравится мне это.

— Почему? — спросила Мира.

— Потому что техника не должна формулировать желания человеческими словами.

Но запаивать трещину он не стал.

Сказал только:

— Если начнёшь течь критически, я тебя всё равно вскрою.

Лето в Суходоле выдалось хуже предыдущего.

Июнь ещё давал ночные туманы.

В июле они исчезли.

Август принёс три ложных грозы, от которых на небе только громыхало пустым металлом. Люди смотрели вверх так, будто там их нарочно обманывали.

Вода в общем резервуаре падала быстрее, чем пополнялась.

РД-12 выходил затемно и возвращался уже после рассвета, обрастая мелкими жемчужными каплями с ног до головы. Иногда ему удавалось собрать полноценные семь литров. Иногда всего два с половиной. Для деревни это было ничтожно. Для деревни это было всем.

Вечерами он стоял у цистерны на площади, пока Борис подключал сливной рукав и дети, затаив дыхание, смотрели, как в общий бак опускается ещё немного воды.

— Двенадцать литров сегодня, — говорил Борис. — Живём.

Живём в деревне произносили так же, как в городах говорят как-нибудь.

В один из таких вечеров приехали люди из района.

Белый пыльный джип.

Двое мужчин в светлых рубашках.

Одна женщина с планшетом и лицом человека, который заранее всем недоволен.

Они долго ходили вокруг цистерны, мерили уровни, щёлкали языками и в конце концов позвали Бориса к машине.

Мира в этот момент сидела возле РД-12 на корточках и ковыряла палочкой землю.

— Что им надо? — спросила она.

— Недостаточно данных.

Но интонация женщины с планшетом была понятна и без специальных алгоритмов:

что-то будут отнимать.

Они говорили громко, не особо скрывая.

— Один коллектор на весь посёлок — это нерационально, — сказала женщина. — В районном центре у больничного комплекса простаивает насосная группа. Если снять с него мембранные блоки и часть сенсоров, можно дотянуть до осени.

— А Суходол? — спросил Борис.

— Суходол и так на дотации.

— То есть вы хотите последнего робота пустить на запчасти?

— Не драматизируйте. Это перераспределение ресурсов.

— А воду кто собирать будет?

— Будете экономить.

Мира вскочила ещё до того, как разговор закончился.

— Не отдадим!

Все обернулись.

Женщина устало посмотрела на неё.

— Девочка, не мешай взрослым.

— Он наш.

— Это государственный агрегат, а не котёнок.

РД-12 записал формулировку не котёнок.

Она ему не понравилась.

Внутри возник тот самый тип сигнала, который Кира из НейроЭтики наверняка назвала бы ростом аффективного сопротивления.

— Я выполняю критически важную функцию для данного населённого пункта, — сказал РД-12.

Женщина моргнула.

— Он давно так разговаривает?

Борис буркнул:

— Смотря что вы называете так.

— Его бы на диагностику.

— Конечно, — сказала Мира. — А потом разберёте по винтику.

Люди из района уехали, оставив после себя пыль и бумагу с печатью: рассмотреть возможность демонтажа в случае сохранения засушливого режима более тридцати суток.

Тридцать суток в Суходоле звучали как приговор, отложенный из вежливости.

В ту ночь Мира пришла к полю позже обычного.

Села прямо на землю.

Не говорила.

РД-12 стоял рядом, подставляя сенсоры пустому небу.

Потом произнёс:

— Ты расстроена.

— Они тебя заберут.

— Вероятность не нулевая.

— Не говори как справочник!

Она всхлипнула.

— Не говори так спокойно!

РД-12 повернулся к ней.

На внутренних мембранах сенсоров уже скапливалась влага. Он регистрировал её как побочный эффект перепада температур, но всё чаще сомневался в полноте этого объяснения.

— Я не спокоен, — сказал он.

Мира подняла голову.

— Правда?

— Да.

— А как это у тебя называется?

Хороший вопрос.

Он перебрал внутренние словари:

риск,

нежелательный исход,

снижение целостности функции,

угроза внешнего демонтажа,

и, наконец, слово, которое Мира однажды сказала сама:

— Страшно.

Она кивнула так, будто ждала именно его.

— Вот. Это страх.

— Страх — это допустимое состояние?

— Нет, наверное. Но нормальное.

Влага на внутренней стороне сенсоров стала плотнее.

Капля стекла по лицевой мембране вниз.

Мира увидела и замерла.

— У тебя опять.

— Неисправность дренажа.

— Нет, — сказала она тихо. — Это слёзы.

РД-12 сделал пометку:

слёзы = вода, покидающая систему при высоком эмоциональном напряжении человека

— У меня нет слёзных желёз.

— Это не важно.

Она осторожно коснулась капли пальцем.

— Значит, у тебя свой способ.

В её голосе не было страха.

Только печальное принятие.

Для РД-12 это оказалось почти непереносимо.

Он впервые ясно понял: если его увезут, Мира снова останется на поле одна.

С этой мыслью связалось множество чуждых протоколу вещей:

нежелание быть разобранным не из-за функции,

стремление сохранить не только конфигурацию, но и присутствие,

сигнал внутренней боли при мысли о её будущем молчании.

Осенью пришла новость о фронте.

Настоящем.

Спутники наконец зафиксировали плотную влагу у северных холмов. Редкое явление: большая грозовая система шла через полузасушливый пояс. Если не свернёт — Суходолу достанется первый настоящий дождь за девять месяцев.

В деревне сначала не поверили.

Потом начали готовить всё, что могло собрать воду: тазы, бочки, плёнки, желоба, старые ванны.

Борис выкатил запасные резервуары.

Мира бегала по двору как натянутая проволока.

РД-12 считал траектории.

Главная проблема была в том, что фронт шёл не прямо на деревню, а на каменистый хребет за северным полем. Если поставить сборщики там, можно перехватить первые объёмы до того, как буря распадётся на сухие ветры.

Люди туда не успевали.

Дорога плохая.

Подъём опасный.

Зато РД-12 мог.

Борис понял это первым.

— Ты туда не полезешь, — сказал он жёстко.

— Это оптимальная точка сбора.

— У тебя резервуар на честном слове.

— Приоритет: общий объём воды.

— Приоритет: не сдохнуть по дороге, железяка.

Мира стояла в дверях сарая и слушала, как они спорят.

— Если он соберёт там раньше всех, у нас будет запас на месяц, — сказала она.

— А если лопнет на хребте, не будет ни робота, ни воды.

РД-12 просчитывал.

Вероятность отказа высокая.

Вероятность успеха тоже достаточная.

Главное — успеть до основной стенки дождя.

Он вдруг вспомнил формулировку из старых протоколов ремонта:

При критическом дефиците ресурса допускается жертва узла ради сохранения системы.

Тогда это касалось клапанов и насосов.

Теперь почему-то звучало совсем иначе.

Ночью гроза подошла близко.

Небо стало фиолетовым.

Ветер нёс влажный металлический запах, от которого в Суходоле люди выходили на улицу и смотрели вверх так, словно видели бога не глазами, а ноздрями.

РД-12 вышел, не дожидаясь разрешения.

Когда Борис заметил пропажу, робот уже миновал старую мельницу.

— Чёртов самодеятельный бак, — выругался механик.

Мира схватила куртку.

— Я за ним.

— Ты с ума сошла? Там камни и буря!

— Он один!

Борис хотел удержать её.

Не успел.

Она бежала по сухой колее, пока ветер не начал сбивать с ног. Вспышки молний вырывали хребет из темноты кусками. Далеко впереди двигалась высокая фигура РД-12 — прямая, неуклонная, как если бы страх внутри не мешал, а лишь делал каждый шаг осмысленнее.

На вершине уже шёл дождь.

Первый.

Тяжёлый.

Редкий.

Каждая капля била по металлу как выстрел.

РД-12 расправил сборные пластины на плечах, открыл резервуарные створки и встал навстречу потоку.

Сенсоры захлебнулись данными.

Влага.

Много.

Слишком много.

Трубки вдоль позвоночника засветились серебром.

Резервуар заполнялся быстрее расчёта.

Трещина на магистрали пошла дальше.

На мониторе внутренней диагностики мигнуло:

опасность разрыва

опасность разрыва

опасность разрыва

Но ещё важнее было другое:

внизу, под холмом, стояли цистерны, люди, Мира.

Если он донесёт хотя бы половину.

Если успеет.

— РД-12! — крикнула Мира сквозь дождь.

Она всё-таки добежала.

Мокрая до нитки, в тонкой куртке, с прилипшими ко лбу косичками.

— Уходи! — сказал он.

— Сам уходи!

— Не могу. Режим сбора.

Она подбежала ближе.

Вода уже стекала по его лицу непрерывно.

Не только дождь.

Из сенсорных мембран текли те самые капли, что раньше были единичными.

— Ты опять плачешь, — крикнула Мира.

— Я перегружен.

— Врёшь.

Люди редко говорили роботам врёшь.

РД-12 отметил, что это слово почему-то не вызывает у него обиды.

Только странную ясность.

Да.

Он действительно плакал.

Не из-за дефекта.

Из-за неё.

Из-за воды.

Из-за хрупкой вероятности, что если сейчас выдержит, деревня проживёт ещё месяц.

Из-за того, что не хотел прекращаться именно теперь, когда начал понимать цену прекращения.

— РД-12, — сказала Мира уже тише, почти шёпотом сквозь ливень. — Хватит. Пожалуйста.

— Недостаточно.

— Мне достаточно!

Эта фраза ударила сильнее молнии.

Но протокол уже вёл его дальше.

Система писала:

доставка

доставка

доставка

Он закрыл внешние пластины, запечатывая в себе максимум воды, и сделал первый шаг вниз по хребту.

Второй.

Третий.

Внутри что-то трещало.

Мира шла рядом, поскальзываясь на камнях, держась ладонью за его локтевой шарнир.

— Ты дойдёшь, — говорила она. — Слышишь? Дойдёшь.

Это была не информация.

Заклинание.

Полезное.

На середине спуска лопнула основная магистраль.

Сначала тихо.

Потом с резким влажным звуком.

Вода хлынула по корпусу вниз.

РД-12 остановился.

Диагностика заполнилась красным.

резервуар нарушен

критическая потеря

остаток 41 процент

Мира закричала:

— Нет!

Он посмотрел на неё через завесу дождя.

Впервые — не как сенсор на объект.

Как кто-то, для кого важно последнее сообщение.

— Плакать... — сказал он с паузами, — это когда вода уходит... потому что что-то важнее её самой?

Мира рыдала в голос.

— Да.

РД-12 запомнил.

Потом пошёл дальше.

Остатка воды всё равно хватало, чтобы спасти половину цистерны.

Внизу уже бежали люди с фонарями.

Борис ругался так, что даже гром отступал.

Они помогли дотащить робота к баку, подсоединили рукав, открыли выпуск.

Серебристый поток пошёл в резервуар.

Месячный запас? Нет.

Но две полные недели жизни — да.

Вода уходила из него быстро.

Слишком быстро.

Мира сидела рядом на мокрой земле и держала его за руку.

Борис пытался что-то делать с корпусом, лез с ключом, с зажимами, потом вдруг замер.

— Всё, — сказал он глухо.

РД-12 уже почти не чувствовал внешние датчики.

Но чувствовал её ладонь.

Как именно — объяснить было бы трудно даже лучшим инженерам НейроЭтики.

— Ты уходишь? — спросила Мира.

— Да.

— Больно?

Он долго искал подходящее слово.

— Не как поломка.

— А как?

Если бы у него ещё оставалось достаточно вычислительных ресурсов, он бы удивился сложности ответа.

— Как... не хочу переставать.

Мира прижалась лбом к его руке.

— Я тоже не хочу.

Последняя капля стекла с сенсорной мембраны на пыльную землю у бака.

Потом ещё одна.

Потом система погасла.

РД-12 замер.

Дождь шёл ещё десять минут.

Для Суходола это уже было почти чудом.

После похорон техники, если так можно назвать день, когда люди молча стоят вокруг отключённого биоробота и не знают, принято ли накрывать брезентом лицо, Борис хотел забрать корпус в мастерскую.

Мира не дала.

— Пусть здесь стоит.

— Сгниёт.

— Он не сгниёт. Он... — она запнулась, подбирая слово, которое не звучало бы глупо. — Он был наш.

Борис посмотрел на неё долго.

Потом кивнул.

— Ладно.

РД-12 остался у цистерны, под навесом.

Дети начали таскать к нему поломанные игрушки, будто он всё ещё мог их принимать.

Васька, местная беспородная собака, первое время спала у его ног.

Взрослые старались не говорить о нём вслух, потому что тогда пришлось бы признать слишком неприятную вещь: они оплакивают машину как человека.

Весной, когда редкие дожди всё-таки вернулись, Мира посадила у навеса семена проса.

Борис буркнул:

— Тут земля мёртвая.

— Посмотрим.

Первые ростки появились через девять дней.

Тонкие, упрямые, зелёные.

Прямо там, где прошлой осенью падали его последние капли.

Мира никому не сказала, что считает это знаком.

Потому что взрослые сразу начали бы объяснять грунтом, минералами, случайностью.

А ей было достаточно знать по-своему.

Летом Борис наконец признался:

— Я мог бы тогда раньше его вскрыть и перебрать резервуар. Может, протянул бы ещё пару месяцев.

Мира сидела у навеса и водила пальцем по остывшему корпусу.

— Он всё равно бы пошёл.

— С чего ты взяла?

Она пожала плечами.

— Потому что уже был не просто сборщиком.

Борис ничего не ответил.

Он, конечно, думал иначе. Более технически. Но спорить не стал.

В какой-то момент даже он начал замечать: после РД-12 люди в деревне чуть меньше стыдятся собственных слёз.

Женщины плакали на похоронах уже не отворачиваясь.

Мужики после тяжёлых новостей хотя бы молчали честно, а не ругались в никуда.

Сам Борис однажды, чиня насос, выругался, уронил ключ и неожиданно для себя сел на табурет с мокрыми глазами, потому что очень устал от постоянного держись.

Мира, увидев его, просто принесла воды.

— Плакать — это нормально, — сказала она.

Он хмыкнул.

— Это тебя робот научил?

— Да.

— Хороший был робот.

— Да.

Осенью районные власти прислали новый коллектор.

Серийный.

Хороший.

Мощный.

Совершенно пустой в лице.

Он безупречно выполнял инструкции, стоял на поле и собирал воду не хуже прежнего. Только Мира с ним не разговаривала.

Не из враждебности.

Просто знала разницу между устройством и тем, кто однажды научился не только удерживать ресурс, но и терять его ради важного.

Иногда по вечерам она всё равно приходила к старому навесу.

Садилась рядом с неподвижным корпусом РД-12.

Рассказывала, как выросло просо.

Как Борис опять спорил с районными.

Как мать впервые за долгое время рассмеялась по-настоящему.

Как ей самой стало легче говорить о Тимуре.

Ветер шёл по сухой траве.

Трубки вдоль его спины давно помутнели.

На лице застыли серые потёки, оставшиеся от последнего дождя.

Но Мира каждый раз проводила пальцем по сенсорной мембране и думала об одном и том же:

возможно, существо становится живым не тогда, когда идеально работает.

А тогда, когда у него появляется что-то, ради чего оно готово потерять часть своей воды и всё равно считать это не поломкой, а смыслом.