Мир под еловыми лапами

Мир под еловыми лапами

У старости был запах. Она пахла пылью, лекарствами Петровича и сырой шерстью, которая никак не хотела сохнуть после прогулки. Барон знал этот запах слишком хорошо. Он жил в нем, как в старой будке, из которой уже не выбраться.

Двенадцать лет. Для человека — ерунда, всего лишь время, чтобы закончить школу и немного поглупеть. Для ротвейлера, пусть и не самых чистых кровей, — целая эпоха. Эпоха, которая подходила к концу.

Барон открыл один глаз. Левый. Правый открываться не хотел — закис за ночь. В бедре привычно стрельнуло, словно кто-то невидимый дернул за ржавую струну внутри лапы. Он тяжело вздохнул, и этот вздох поднял облачко пыли с ковра.

— Ш-ш-ш… — раздалось над ухом.

Барон скосил глаз. На спинке дивана, балансируя, как цирковой акробат, сидел Чубайс. Рыжий, наглый, с белой кисточкой на хвосте, которая вечно маячила перед носом, как фитиль динамита. Ему было четыре месяца, и он состоял из статического электричества и чистого зла.

— Слезь, — глухо рыкнул Барон, не разжимая челюстей. Получилось больше похоже на ворчание старого деда, у которого украли газету.

Чубайс не слез. Он изогнулся дугой, распушил хвост, превратившись в ершик для унитаза, и прыгнул. Прямо на хвост Барона.

Боль пронзила позвоночник. Барон дернулся, клацнул зубами в воздухе, но рыжий бес уже был на шкафу, сверкая оттуда зелеными прожекторами глаз.

— Паразит, — выдохнул Барон. — Был бы я моложе…

Но он не был моложе. Он был старым псом, чья главная работа теперь заключалась в том, чтобы греть ковер и слушать шаги Петровича.

Петрович шаркал на кухне. Звякнула ложка о край чашки — любимый утренний звук. Значит, сейчас будет сыр. Маленький кусочек «Российского», который хозяин всегда отрезал «для мышки», но отдавал Барону.

Пес кряхтя поднялся. Лапы разъезжались на паркете, когти цокали, как костяшки домино. Он побрел на кухню, стараясь не смотреть на шкаф, откуда за ним следила рыжая смерть.

Петрович сидел за столом в своей вечной вязаной кофте цвета остывшего какао. Он пах табаком и старой бумагой. Хороший запах. Надежный.

— Проснулся, старая гвардия? — Петрович улыбнулся, и морщины вокруг его глаз собрались в добрую сетку. — А у меня для вас новость. Сегодня тридцатое. Пора.

Барон насторожил уши. «Пора» могло означать ветеринара. Это было плохо. Или прогулку. Это было хорошо, но тяжело. Но Петрович посмотрел на антресоль.

О нет. Только не это.

Хозяин встал на табуретку, кряхтя так же, как Барон по утрам, и потянул вниз длинную, пыльную коробку. Сверху на ней было написано черным маркером: «ЕЛКА».

Барон опустил голову. Елка. Зеленый колючий монстр, который приходил раз в год, занимал половину комнаты и пах лесом, в котором Барон уже давно не бегал. Но самое страшное было не в елке. Самое страшное было в том, что начиналось потом.

— Ну-ка, Рыжий, брысь! — Петрович согнал Чубайса, который уже пытался прогрызть картонный угол. — Это не тебе. Это… Нинино.

Голос хозяина дрогнул. Барон подошел и ткнулся мокрым носом в сухую ладонь Петровича. Он помнил Нину. Хозяйка пахла ванилью и кремом для рук. Она ушла пять лет назад, когда выпал первый снег. Барон тогда выл три дня, пока Петрович не сел рядом с ним на пол и не заплакал. С тех пор они выли только молча, внутри.

— Будем наряжать, брат, — сказал Петрович, доставая искусственные ветки. — Традиция.

Сборка елки напоминала строительство Вавилонской башни в миниатюре. Петрович путал ветки, ругался шепотом, ронял крестовину. Чубайс считал, что это игра, придуманная специально для него. Он воровал нижние ветки, гонял по полу пластиковые заглушки и пытался залезть в саму трубу ствола.

Барон лежал на своем месте, положив тяжелую голову на лапы. Он был Наблюдателем. Его задача — следить, чтобы хаос не поглотил этот дом окончательно.

Когда зеленая пирамида наконец выросла посреди комнаты, упершись макушкой в потолок, Петрович вынес вторую коробку. Маленькую, из-под обуви, перевязанную бечевкой.

— Вот, — прошептал он.

Барон знал, что там. Святыни.

Петрович доставал игрушки медленно, как сапер достает мины. Старые, потертые шары. Картонный домик с заснеженной крышей. Стеклянная шишка, у которой был отбит кончик еще в 1998 году.

И, наконец, Он. Космонавт.

Это была любимая игрушка Нины. Стеклянный человечек в серебристом скафандре, с надписью «СССР» на шлеме. Он был хрупким, как утренний лед. Барон помнил, как однажды, щенком, чуть не смахнул его хвостом. Нина тогда так ахнула, что сердце у пса ушло в пятки. С тех пор Космонавт был для Барона неприкосновенным.

— На самое видное место, — пробормотал Петрович, цепляя прищепку Космонавта на пушистую ветку на уровне своих глаз. — Чтобы видела.

Он отошел, любуясь. Елка мигнула гирляндой, отразившись в стеклянном скафандре.

И тут Барон увидел Его.

Чубайс сидел под креслом. Его зрачки расширились так, что зеленая радужка исчезла, осталась только черная бездна безумия. Хвост мел пол. Он смотрел не на елку. Он смотрел на Космонавта.

Для котенка это был не символ памяти. Не святыня. Это была блестящая штуковина, которая качалась и дразнила.

— Р-р-р… — предупредил Барон.

Чубайс дернул ухом, но взгляда не отвел. В его маленькой рыжей голове зрел план, простой и разрушительный, как молоток.

Вечер прошел в холодной войне. Петрович смотрел телевизор, где кто-то пел старые песни о главном, и пил чай. Барон не спал. Он лежал стратегически верно — между диваном и елкой, перекрывая подходы.

Каждый раз, когда Чубайс делал попытку приблизиться, Барон поднимал верхнюю губу, показывая желтый клык. Этого хватало. Пока.

— Спите, разбойники, — Петрович выключил свет и ушел в спальню. — Не шалить.

Дверь скрипнула. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов и гудением холодильника.

Барон знал: рыжие не сдаются. Рыжие всегда возвращаются.

Он задремал, чутко, как на посту. Ему снилось, что он снова молодой, бежит по высокой траве, и Нина смеется, бросая ему мяч. Мяч летит высоко-высоко, превращается в стеклянного Космонавта и падает…

Звон.

Барон подскочил. Сердце колотилось где-то в горле. В темноте мерцали огоньки гирлянды, выхватывая из мрака силуэт катастрофы.

Чубайс был на елке. Он забрался высоко, почти к макушке. Искусственное дерево, не рассчитанное на вес упитанного четырехмесячного наглеца, опасно кренилось.

— Мя! — жалобно пискнул Чубайс.

Он запутался. Коготь застрял в мишуре, задняя лапа скользила по гладкому пластику ствола. Он дергался, пытаясь освободиться, и с каждым рывком елка наклонялась все сильнее.

Крестовина. Барон слышал, как она скребет по паркету. Старый, скользкий лак, по которому он сам не раз ездил лапами. Подставка ехала.

Елка падала. Медленно, как в страшном сне.

И прямо на траектории падения, на ветке, которая вот-вот должна была встретиться с полом, висел Космонавт.

У Барона не было времени думать. Не было времени вспоминать про артрит, про больную спину, про то, что он старый и уставший пес.

Он не мог прыгнуть и поймать елку зубами — зубы уже не те. Он не мог позвать Петровича — хозяин спал без задних ног и слухового аппарата.

Барон сделал единственное, что мог. Он бросился вперед, превратив свое грузное, тяжелое тело в живой якорь.

Удар грудью о металлическую крестовину вышиб воздух из легких. Барон рухнул на подставку всем своим весом — сорока килограммами костей и преданности. Лапы разъехались, когти впились в старый ковер.

Елка вздрогнула. Остановилась. Она замерла под углом сорок пять градусов, как Пизанская башня в миниатюре.

Барон лежал на крестовине, тяжело дыша. Сверху на него сыпались пластиковые иголки. Елка нависала над ним, тяжелая и страшная.

— Мя… — снова раздалось сверху.

Барон поднял голову. Чубайс висел на ветке, вцепившись в нее всеми четырьмя лапами. Его глаза были размером с блюдца. Он висел прямо над Космонавтом.

— Не шевелись, дурак, — прохрипел Барон. Если кот дернется, равновесие нарушится. Барон не удержит.

Они смотрели друг на друга. Старый пес, распластанный на полу, и перепуганный котенок, висящий в гирляндах.

В этот момент между ними что-то произошло. Исчезла вражда видов. Исчезла разница в возрасте. Осталась только общая беда.

Барон тихонько заскулил, указывая носом на шкаф, который был совсем рядом с веткой кота.

«Прыгай. Но аккуратно».

Чубайс понял. Удивительно, но этот комок хаоса вдруг стал предельно сосредоточенным. Он перестал дрыгаться. Он медленно, миллиметр за миллиметром, подтянул задние лапы.

Елка скрипнула. Барон зарычал, вдавливая себя в пол до боли в ребрах.

Космонавт качнулся. Стеклянный бок стукнулся о ветку. Дзынь.

Чубайс замер. Он посмотрел на игрушку. Потом на Барона. Потом снова на игрушку.

Котенок осторожно протянул лапу. Не с выпущенными когтями, а мягкую, плюшевую. Он толкнул Космонавта. Тот качнулся в другую сторону, зацепившись скрепкой за ветку покрепче.

А потом Чубайс прыгнул.

Это был прыжок отчаяния. Рыжая молния метнулась к шкафу, когти царапнули полировку, задние лапы соскользнули, но передние удержали.

Елка, освободившись от груза, качнулась назад. Она не встала ровно, нет. Она так и осталась стоять криво, опираясь одной веткой на стену. Но она не упала.

Космонавт висел, целый и невредимый, отражая свет уличного фонаря.

Барон лежал, не в силах пошевелиться. Боль в бедре вернулась, да такая, что в глазах потемнело. Но он улыбался. По-собачьи, конечно, но улыбался.

Сверху, со шкафа, на него смотрели два зеленых глаза. В них больше не было бесовщинки. Там был страх и… благодарность?

Чубайс спустился. Не прыжком, а аккуратно, по шторам (Петрович убьет, ну да ладно). Он подошел к Барону.

Пес ожидал укуса за ухо. Или удара лапой по носу. Но котенок сделал странное.

Он подошел вплотную и начал вылизывать Барону нос. Его язык был шершавым, как наждачка, но теплым.

— Ладно, — выдохнул Барон, прикрывая глаза. — Живи пока, рыжий.

Утро началось с тишины. Петрович вышел из спальни, потягиваясь и зевая.

— Ну что, бойцы, как… — он замер.

Картина, открывшаяся ему, стоила того, чтобы ее нарисовали маслом.

Елка стояла криво, словно пьяный матрос, прислонившись к стене. Иголки на полу. Мишура сорвана.

Но внизу, на старом ковре, прямо на крестовине елки, спали двое.

Огромный черный пес и маленький рыжий котенок. Чубайс спал, уткнувшись носом в мохнатый бок Барона, а Барон положил тяжелую лапу на котенка, словно прикрывая его от всего мира.

Петрович перевел взгляд выше. Стеклянный Космонавт висел на месте, целый, сверкая в лучах утреннего солнца.

Старик улыбнулся. Он почувствовал, как где-то внутри, в груди, распускается теплый комок. Словно кто-то невидимый обнял его за плечи.

— С Новым годом, — прошептал Петрович, глядя на фото Нины на серванте. — Смотри, мать. Они подружились. Ты всегда говорила, что в Новый год случаются чудеса.

Барон открыл один глаз. Левый. Увидел хозяина, увидел мирную елку, почувствовал теплое сопение под боком. Вздыхать не хотелось. Лапа болела, но это была приятная боль. Боль выполненного долга.

Он лизнул рыжую макушку и снова закрыл глаза. Спать. Теперь можно спать спокойно. Граница на замке.

Примечание: Игрушка «Космонавт» действительно выпускалась в СССР в 1960-х годах после полета Юрия Гагарина и стала культовым украшением на советских елках.