Коммуналка на Арбате

Наталья заглушила мотор своего угольно-черного «Порше Каен» и сжала зубы так, что на скулах заиграли желваки. Язва желудка, её верная спутница последних пяти лет, снова дала о себе знать острой, тянущей болью. Тридцать пять лет, идеальное каре цвета холодного блонда, швейцарские часы на тонком запястье и абсолютный, звенящий лед в глазах.

Она запила таблетку "Омеза" остывшим эспрессо из бумажного стаканчика и достала телефон.

Гудки. Длинные, монотонные гудки, обрывающиеся автоответчиком.

— Да чтоб вас черти драли, — выругалась Наталья, бросая телефон на соседнее кожаное сиденье.

Её "торпеды" не брали трубку уже третий день.

Наталья работала "решалой" в элитном агентстве недвижимости. Её специализацией была зачистка сложных объектов от проблемных жильцов перед продажей крупным инвесторам. Три месяца назад её постоянный VIP-клиент положил глаз на огромную, роскошную четырехкомнатную коммуналку в арбатском переулке. Лепнина, высоченные потолки, вид на исторический центр — золотая жила под элитные апартаменты.

Три комнаты принадлежали вечно пьющим наследникам какого-то профессора. Наталья выкупила их доли за бесценок за одну неделю. Но четвертая, самая маленькая комнатушка, принадлежала Антонине Павловне — восьмидесятидвухлетней бывшей учительнице музыки.

Старушка оказалась из числа "идейных". Никакие деньги, уговоры, угрозы и предложения переехать в чистенькую однушку в Митино на неё не действовали.

— Милочка, здесь играл сам Святослав Рихтер, когда приходил в гости к моему мужу, — сухим, надтреснутым голоском, поправляя вязаную шаль, твердила Антонина Павловна. — Я здесь родилась, здесь и помру. Мне ваши миллионы на том свете без надобности.

Время шло. Инвестор нервничал и грозил разорвать контракт, по которому Наталья должна была получить огромный бонус. И тогда она пустила в ход свой коронный, грязный, но стопроцентно рабочий метод выселения "отказников".

Она нашла через знакомого участкового двух маргиналов. Толик и Колян — сорокалетние амбалы, отмотавшие по паре сроков, перебивающиеся случайными заработками и беспробудным пьянством. Она официально сдала им три выкупленные комнаты по договору безвозмездного пользования, вручила ключи, ящик дорогой водки и поставила единственную задачу: создать бабке невыносимые условия. Ор, музыка, пьянки, грязь, гости с низкой социальной ответственностью в любое время суток.

Обычно даже самые стойкие пенсионеры сдавались через неделю такого ада и умоляли забрать их квартиры хоть за копейки.

Прошел месяц. Старушка не звонила. А теперь пропали и "торпеды".

Наталья вышла из машины, сжимая под мышкой кожаную папку со свидетельствами о собственности на три комнаты, и направилась к тяжелой дубовой двери подъезда. Она была готова ко всему. Возможно, бабка умерла от инфаркта? Это было бы даже на руку. А может, эти дебилы переборщили, устроили поножовщину и теперь лежат там в лужах крови?

Наталья вызвала обшарпанный лифт. Желудок снова скрутило спазмом, но она выпрямила спину, надела на лицо привычную маску высокомерной стервы и шагнула на нужный этаж.

Она вставила свой ключ в замок огромной коммунальной двери. Ожидая, что на неё сейчас пахнет застарелым перегаром, кислыми щами, мочой и дешевым табаком, она невольно задержала дыхание. Замок щелкнул. Дверь открылась.

Наталья моргнула. Потом еще раз.

В длинном коридоре коммуналки пахло мастикой для паркета "елочкой". Никакого мусора, никаких окурков. Наоборот — пол блестел так, словно его натирали щетками часа три подряд. Сквозь запах мастики пробивался сумасшедший, совершенно нездешний, домашний аромат свежевыпеченных булочек с корицей.

Из дальней, бабкиной комнаты, доносились тихие, переливающиеся звуки фортепиано. Кто-то виртуозно, с невероятной нежностью играл ноктюрн Шопена.

"Я ошиблась этажом?" — пронеслось в голове Натальи. Она посмотрела на номер на двери. Нет, квартира та самая.

Сбросив дизайнерские туфли (наступать в грязной обуви на этот сияющий паркет было физически неловко), она на цыпочках прошла по коридору к светящемуся проему просторной коммунальной кухни.

Заглянув туда, Наталья замерла, как соляной столб.

На кухне сидели Толик и Колян. Два бритоголовых шкафа два на два метра. На них были надеты ослепительно белые, явно свежевыглаженные рубашки. Шрам на брови Коляна блестел от чистоты, а сам он был выбрит так гладко, что щеки отливали розовым.

Оба амбала сидели за столом, накрытым кружевной скатертью. Перед ними стояли хрупкие чашечки знаменитого ленинградского фарфора с кобальтовой сеткой.

Толик, чьи костяшки пальцев украшали синие татуировки в виде перстней, сейчас аккуратно, двумя пальцами держал надкусанную булочку со сгущенкой, при этом старательно и очень трогательно оттопыривая огромный мизинец с наколотым мутным якорем.

— Коль, передай розеточку с абрикосовым, будь любезен, — низким, густым басом пробасил Толик, отпивая чай из микроскопической чашки.

— Благоволи, Анатолий, — так же басом ответил Колян, придвигая к напарнику хрустальную вазочку с вареньем. — Анна Павловна сегодня в ударе. Как берет фа-диез, прям за душу щиплет, скажи?

Наталья закрыла глаза, потерла виски и открыла их снова. Галлюцинация не исчезла. На подоконнике даже стояла та самая финская бутылка дорогущей водки, которую она им купила. Вот только в ней была не водка. Сквозь прозрачное стекло виднелась густая рубиновая жидкость, похожая на домашний сироп из шиповника. На бутылке была наклеена бумажка шариковой ручкой: "Коленьке от кашля, по столовой ложке на ночь".

— Добрый день, господа, — ледяным, дрожащим от ярости голосом процедила Наталья, шагнув на кухню. — Я вам не мешаю?

Звон фарфора об блюдце. Амбалы синхронно повернули головы в её сторону. Взгляды их мгновенно потяжелели, вернув себе привычное звериное выражение бывших уголовников.

Ноктюрн Шопена в дальней комнате плавно оборвался недоигранным аккордом.

В коридоре послышались легкие шаркающие шаги. На пороге кухни появилась Антонина Павловна. Сухая, как осенний листок, крошечная женщина, чья спина оставалась прямой по старой балетной привычке. На плечи была накинута изысканная светлая шаль крупной вязки, а умные, живые глаза светились за стеклами старомодных очков.

— Ой, к нам гости! — всплеснула сухими ручками Антонина Павловна, словно увидела лучшую подругу. — Проходите, милочка! А я только-только свежую партию коричных улиток из духовки достала. Мальчики как раз чаевничают. Будете с нами? У меня и чашка лишняя найдется, Рихтеровская.

Наталья взорвалась. Язва кольнула желудок раскаленной спицей, но гнев оказался сильнее боли.

Она грохнула кожаной папкой с документами по кружевной скатерти так, что хрустальная вазочка с вареньем подпрыгнула и жалобно звякнула.

— Вы что, издеваетесь надо мной?! — заорала риелтор, глядя поочередно то на бабку, то на застывших быков. — Какого черта здесь происходит?! Я вам за что платила, ублюдки?! Вы должны были её выжить! Вы должны были разнести здесь всё к чертовой матери! Вы телефоны выключили, забухали и теперь чаи гоняете?!

Толик медленно, с грацией пробуждающегося медведя, поднялся со стула. Его массивная фигура заслонила свет из окна.

— Ты, это... голос-то не повышай на Анну Палну, директорша, — угрожающе, сквозь зубы процедил амбал, надвигаясь на Наталью. — Мы телефоны вырубили, чтоб Рахманинова слушать не мешало. Усекла?

Наталья инстинктивно вжалась в дверной косяк. Она вдруг остро осознала, что находится одна в квартире с двумя рецидивистами, которые почему-то встали на сторону её жертвы. И полицию сейчас вызывать бесполезно — она сама, своими руками подписала с ними договор на проживание.

Колян, тот самый со шрамом на брови, тоже встал и тяжело оперся кулаками о стол.

— Я тебе так скажу, начальница, — глухо начал он, глядя на Наталью исподлобья. — Я таких пирогов с капустой... я вообще никогда в жизни ничего подобного не ел. Даже в детдоме, где я рос. А когда мы первую неделю здесь гудели на твои бабки и меня скрутило так, что думал сдохну от паленой сивухи... эта женщина не ментов вызывала. Она скорую отменила, чтобы меня в обезьянник не забрали. Она возле моей койки трое суток сидела. С компрессами, представляешь? Поила меня с ложечки каким-то малиновым отваром. И называла "Коленькой".

Огромный, испещренный шрамами и страшным прошлым мужик вдруг шмыгнул носом и отвернулся к окну, прочищая горло.

Толик шагнул еще ближе к Наталье.

— Так что ты слушай сюда, хозяйка, — прохрипел он, надвисая над ней всей своей двухметровой горой мышц. — Только тронь маму Тоню. Только попробуй её обидеть или выселить. Я тебе твой джип с улицы мигалками на голову надену. И мне плевать, что я снова сяду. Я за маму порву. Поняла? А теперь забирай свои бумажки и вали отсюда по-хорошему. Деньги мы тебе отработаем, на стройках или вагоны разгрузим, но отдадим.

Наталья стояла, не в силах вымолвить ни слова. Весь её мир, пропитанный договорами, циничными схемами, откатами и подлостью, только что с оглушительным треском разбился об интонацию слова "Коленька", произнесенного старой учительницей. Вся её власть оказалась пшиком на фоне простых булочек с корицей и человеческой доброты.

Мощный спазм пронзил её живот с такой силой, что Наталья охнула, инстинктивно согнулась пополам и осела на табуретку у входа, уронив лицо в ладони. Папка с документами съехала на пол.

— Ох ты Господи, деточка, да ты же совсем зеленая! — всполошилась Антонина Павловна. — Ну-ка, мальчики, пустите бабушку. Не пугайте мне гостью.

Маленькая старушка протиснулась между двумя застывшими амбалами, подошла к скорчившейся на стуле Наталье и положила свою сухую, невесомую ладошку ей на затылок.

Наталья вздрогнула, пытаясь отстраниться, но рука старушки была такой теплой, такой... настоящей, что она замерла.

— Я же не слепая, девочка моя. Я же видела, зачем ты их подселила, — тихо, гладя Наталью по волосам, сказала бывшая учительница. — Да только они ж не звери. Люди они просто. Недолюбленные крепко. Им мамки не хватило в детстве, вот они и волчатами росли. А ласку — её даже самая паршивая собака чует и брюхо подставляет.

Антонина Павловна повернулась к плите, сняла с огня маленькую эмалированную кастрюльку и налила в пиалу какую-то густую белесую жидкость.

— Пей давай, — она поставила пиалу перед Наталье. — Это кисель овсяный горячий, на облепихе. Как раз для твоего израненного желудка. Тебе ж, с твоей жизнью, кофе-то ведрами нельзя пить. Ты и так сама вся горишь изнутри пустотой своей. Устала ты, девочка. Волком на всех кидаешься. Ничейная ты.

"Ничейная ты".

Два этих слова пробили броню, которую Наталья выстраивала долгих десять лет. Броню успешной риелторши, властной начальницы, хищницы на рынке недвижимости.

Наталья обхватила теплую пиалу двумя руками, сделала глоток густого, обволакивающего боль киселя, и вдруг заплакала.

Она плакала беззвучно, некрасиво размазывая по лицу дорогой тональный крем и тушь, роняя крупные слезы прямо на белоснежную кружевную скатерть. Вся её пустая, одинокая жизнь, в которой были только деньги, инвесторы и холодная постель в лофте на Фрунзенской, сейчас казалась ей чудовищной ошибкой.

Она сидела на старой кухне в коммуналке, кутаясь в кашемировое пальто, и ревела. А огромный, татуированный зэк Толик неловко, совершенно не зная, как утешать плачущих женщин, гладил её по содрогающемуся плечу своей огромной, как лопата, ладонью и приговаривал басом:

— Ну ты чего, начальница... Ты это, не реви. Мы ж не со зла. Тоня, дай ей конфетку шоколадную, что ли.

Прошла неделя.

В кабинете Натальи в «Москва-Сити» сидел злой, багровый от гнева VIP-инвестор.

— Наталья, вы понимаете, что мы теряем миллионы?! — орал он, брызгая слюной. — Какого черта вы расторгли инвестиционный договор на эту коммуналку?! Вы же там выкупили три доли из четырех!

Наталья сидела за своим огромным столом. Она была одета не в строгий деловой костюм, а в мягкий, светлый кашемировый свитер. Выглядела она на пять лет моложе, а взгляд утратил свой фирменный ледяной блеск.

— Я перепродала эти три доли другому клиенту, — спокойно ответила она, потягивая теплый овсяный кисель из домашнего термоса. — И мы уже подписали бумаги. А вам, Иван Сергеевич, я нашла идеальный пентхаус на Остоженке. Без соседей. Без старушек в анамнезе. Чистый, как слеза младенца. Проект готов, доходность на тридцать процентов выше арбатской коммуналки. Будете смотреть?

Инвестор поперхнулся гневом, сменил цвет лица с багрового на нормальный и, прокашлявшись, кивнул.

— На Остоженке? Хм. Ладно. Показывайте свой пентхаус.

В то же самое время, в старой арбатской квартире, под высокими потолками с лепниной пахло не только булочками, но и свежей краской.

Колян, стоя на стремянке, аккуратно, стараясь не заляпать белоснежную рубашку, красил потолок валиком в коридоре. Толик внизу профессионально раскраивал рулоны дорогих итальянских обоев, сверяя стыки рисунка. Строительные материалы и мебель приехали сюда два дня назад. В накладной, оплаченной с личной карты одного очень успешного риелтора с пометкой "Новым хозяевам", значилось имя плательщика — «Наталья В.».

— Толь, ты правее бери, лопух, там розетка будет под торшер маминой Тониной комнаты, — бурчал Колян сверху.

Из открытой двери комнаты, залитой морозным солнечным светом арбатского переулка, разливались густые, торжественные и бесконечно светлые звуки рояля. Антонина Павловна играла вальс. И казалось, что в этот момент в старой московской квартире наконец-то, впервые за много лет, наступила настоящая, светлая весна.