Как дожить до конца праздников

Как дожить до конца праздников

«Дожить бы до конца праздников», — думала Марина, выгружая из багажника очередную сумку.

Второе января. Дача. Минус двадцать пять. И вся её любимая семья — в полном составе.

— Мам, тут интернет вообще есть? — Настя стояла посреди двора с телефоном, задрав его к небу, как шаман.

— В доме ловит. Иногда.

— Иногда — это не интернет, это издевательство.

Костя молча прошёл мимо, наушники в ушах, взгляд в пустоту. Семнадцать лет. Марина уже забыла, когда он последний раз говорил ей что-то, кроме «угу» и «норм».

— Маринка! — голос свекрови раздался откуда-то из глубины машины. — Ты мою сумку с лекарствами не видела?

— В ногах, Зинаида Павловна.

— Что?

— В ногах!

— Ничего не слышу! Виктор! Скажи жене, чтобы громче говорила!

Виктор вылез из-за руля, хлопнул дверью. Сорок восемь лет, седина на висках, и выражение лица человека, который тоже хотел бы дожить до конца праздников. Желательно — в тишине.

— Зин, сумка в ногах, — сказал он громко.

— А, нашла! А чего сразу не сказать?

Марина закрыла глаза. Досчитала до десяти.

Дожить. Просто — дожить.

Дом встретил их холодом и запахом прошлого. Старые доски пола, советская мебель, шторы в цветочек — всё это было здесь ещё при родителях Виктора. И при его бабушке. И, кажется, при царе.

— Печку топить надо, — сказал Виктор.

— Спасибо, капитан Очевидность, — буркнула Настя.

— Ты бы телефон отложила да помогла.

— Пап, я помогаю. Морально.

Баба Зина уже гремела чем-то на кухне. Платок в горошек — она не снимала его даже в жару — покачивался в такт её движениям.

— Маринка! Тут плита газовая! А газ есть?

— Баллон должен быть.

— А если нет?

— Значит, будем есть холодное.

— Холодное! В праздники! Вот в наше время...

Марина отошла к окну. Снег лежал ровным слоем, белый, чистый, равнодушный. Красиво. Если смотреть из тёплой квартиры в Москве. Здесь же он казался ловушкой.

«На денёк», — сказал Виктор. — «Проветрим дом. Вечером вернёмся».

Вечером. Ага.

Утро третьего января началось с крика.

— Не заводится!

Виктор стоял у машины, капот поднят, руки в карманах. Термометр за окном показывал минус двадцать восемь.

— Что значит — не заводится? — Марина выбежала на крыльцо.

— То и значит. Аккумулятор сдох.

— У нас же новый!

— Был новый. Три года назад.

Она посмотрела на небо. Серое, низкое, тяжёлое. Снег уже шёл — мелкий, колючий, противный.

— Эвакуатор?

— Пытался. Говорят — метель идёт, дороги закроют.

— Закроют?!

— Уже закрыли. Мы, Марин, застряли.

Она стояла, держась за перила крыльца. Ветер бил в лицо. Где-то в доме баба Зина жаловалась на холодную воду. Настя искала интернет. Костя, наверное, спал.

А они — застряли.

На даче. На все праздники. Всей семьёй.

«Дожить бы», — подумала Марина.

Теперь это звучало как молитва.

Первый день без машины прошёл в молчаливом раздражении.

Каждый сидел в своём углу. Настя — на диване, укутанная в три пледа, с телефоном, который ловил сеть через раз. Костя — на чердаке, куда он ушёл «побыть один». Виктор — у печки, методично подкидывая дрова. Баба Зина — на кухне, перемывая уже чистую посуду.

Марина сидела у окна и смотрела на метель.

«Вот так и сходят с ума», — думала она. — «Не от одиночества. От слишком большого количества близких людей в закрытом пространстве».

— Мам, — Настя появилась в дверях. — А еды хватит?

— Хватит.

— А если надолго?

— Картошка есть. Крупы. Консервы. Проживём.

— Консервы, — Настя скривилась. — Мне бы смузи сейчас...

— Настя. Закрой рот и иди есть кашу.

— Грубо.

— Честно.

Дочь ушла, демонстративно вздыхая. Марина потёрла виски. Голова болела. То ли от холода, то ли от всего сразу.

Второй вечер. Кухня.

Баба Зина стояла у плиты. Марина резала лук.

— Мелко режешь, — сказала свекровь.

Марина промолчала.

— И неровно. В наше время...

— В ваше время, Зинаида Павловна, — Марина положила нож, — что было? Лук был ровнее?

— Не груби.

— Я не грублю. Я спрашиваю.

— Тон у тебя грубый. И вообще — с утра как туча. Витя тебя обидел?

— Нет.

— Значит, я?

— Нет.

— Тогда что?

Марина повернулась. Глаза защипало — то ли от лука, то ли от чего-то ещё.

— Я устала, — сказала она тихо. — Просто устала. От всех. От всего. От праздников этих бесконечных, от готовки, от...

Она замолчала. Слова кончились.

Баба Зина смотрела на неё. Платок сбился набок.

— От меня устала, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.

Марина не ответила.

Ночь.

Марина не спала. Лежала на скрипучей кровати, смотрела в тёмный потолок. Из соседней комнаты доносился храп Виктора. Мерный, надёжный, раздражающий.

Скрипнула дверь.

— Не спишь?

Баба Зина. В длинной ночной рубашке, с накинутым на плечи пуховым платком.

— Не сплю.

— Можно?

Марина подвинулась. Свекровь присела на край кровати. Помолчала.

— Я ведь знаю, что я — обуза, — сказала она тихо. — Не дура. Вижу, как вы переглядываетесь, когда я говорю. Как вздыхаете.

— Зинаида Павловна...

— Дай договорю. Я старая. Одинокая. Муж умер восемь лет назад. Подруги — кто умер, кто в маразме. Витя — единственный сын. Вы — единственная семья.

Она помолчала. В темноте было не видно лица, только силуэт.

— И я цепляюсь. К чему угодно — к луку, к плите, к порядку. Потому что боюсь.

— Чего боитесь?

— Что однажды не позовёте. Что останусь совсем одна. В квартире этой своей, с телевизором и котом.

Марина молчала.

— Я не хочу быть обузой, Маринка. Правда не хочу. Просто... не умею по-другому. Старая уже — переучиваться.

Она встала. Поправила платок.

— Спи. Завтра снова вставать, кашу варить. Лук резать. Жить.

И ушла.

Марина лежала в темноте. В горле стоял комок.

Восемь лет. Одна. С телевизором и котом.

А она — устала от семьи.

Утро шестого января.

Марина нашла в шкафу старую коробку. Лото. Советское, с деревянными бочонками, потёртыми карточками.

— Это что? — Настя оторвалась от телефона.

— Лото. В детстве играли.

— В смысле — играли? Без приложения?

— Представь себе.

— Странно.

— Зато без интернета.

Они сели за стол. Все пятеро. Виктор крутил барабан, баба Зина доставала бочонки, Костя — впервые за неделю — снял наушники.

— Семь, — объявила свекровь.

— Есть! — Настя хлопнула по карточке.

— Двадцать два.

— Нету...

— Сорок четыре.

— Бабуль, у тебя очки съехали, — Костя усмехнулся.

— Это я проверяю, следите вы или нет.

Первый смех за неделю.

Марина смотрела на них — на мужа, сосредоточенно проверяющего карточку, на дочь, азартно подпрыгивающую на стуле, на сына, который впервые улыбался не в экран, на свекровь, которая щурилась и жульничала, но её никто не ловил.

Семья.

Её семья.

Седьмого января Настя убрала телефон.

Просто положила на полку. И сказала:

— Бабуль, а расскажи про деда. Какой он был?

Баба Зина замерла с кружкой в руке.

— Дед? А тебе зачем?

— Интересно. Я же его почти не помню.

И они проговорили три часа. Про деда Колю, который воевал, потом строил дома, потом вышел на пенсию и вырастил сад. Про его привычку петь в душе. Про то, как он делал предложение — с букетом ромашек и запинаясь на каждом слове.

Костя слушал. Молча, но — слушал.

Марина заваривала чай и думала: когда они последний раз вот так сидели? Без телевизора, без телефонов, без дел?

Никогда.

За все эти годы — никогда.

Восьмого января позвонил сосед из деревни.

— Дороги расчистили. Эвакуатор может проехать.

Виктор вышел на улицу. Машина — после ночи в тёплом гараже — завелась с первого раза.

— Ну что, — он вернулся, потирая руки. — Собираемся?

Тишина.

Настя смотрела в окно. Костя — на бабушку. Баба Зина — на Марину.

— Давай ещё чаю, — сказала Марина.

— Чаю?

— Ну да. Куда спешить.

Они сели за стол. Последний завтрак на даче. Каша, хлеб, варенье из погреба. Простое. Настоящее.

— Хорошо посидели, — сказала баба Зина.

— Хорошо, — согласилась Настя.

— Вернёмся ещё? — спросил Костя.

Все посмотрели на него. Он говорил. Полным предложением. Без наушников.

— Вернёмся, — сказал Виктор.

Марина улыбнулась.

Они уезжали после обеда. Медленно, нехотя, оглядываясь.

Дом остался за спиной — маленький, скрипучий, с дымком из трубы. Снег лежал ровным слоем, белый и чистый. Красивый.

— Мам, — Настя тронула её за плечо. — А мы правда вернёмся?

— Правда.

— Летом?

— Можно и раньше.

— На масленицу?

Марина обернулась. Дочь смотрела на неё — без телефона, без иронии, просто — смотрела.

— На масленицу, — согласилась она.

Машина выехала на трассу. Виктор включил радио — играло что-то праздничное, новогоднее.

Марина смотрела в окно.

«Дожить бы до конца праздников», — думала она неделю назад.

Праздники закончились. И что-то началось.

Может, не надо было доживать. Может, надо было — прожить.

Она откинулась на спинку сиденья.

Баба Зина рядом что-то бормотала про дорогу. Настя листала фотографии — те, что сделала за эти дни, без фильтров и обработки. Костя смотрел в окно, но без наушников.

Виктор вёл машину. Надёжно. Молча.

Семья.

Её семья.

Та, с которой застряла.

И которую выбрала не отпускать.